— И Афоне в блюдечко налей. Он заслужил.

Утро следующего дня было обманчиво тихим, словно природа затаила дыхание перед новым ударом.

Марина сидела в «Лекарне», механически перебирая сушеные травы — зверобой, чабрец, полынь. Руки работали сами, сортируя стебли, пока голова была занята другим.

На столе лежал черновик отчета Дьяку, написанный сухим, казенным языком, но отправить его она не успела.

Дверь распахнулась без стука.

Но не с ноги, как обычно врывается стража, а тяжело, властно.

В избу вошел Глеб.

Он был один. Без охраны.

В полном боевом облачении — кольчуга поблескивала из-под распахнутого богатого кафтана, меч на поясе оттягивал ремень. Но шлема не было, и Марина увидела, как осунулось его лицо. Под глазами залегли черные тени, щетина стала гуще, а в уголках губ застыла горькая складка.

В избе сразу стало тесно.

Ивашка, сидевший на лавке и точивший нож, вскочил и вытянулся во фрунт. Дуняша охнула и мышкой юркнула за печку.

Глеб прошел к стойке, прихрамывая на левую ногу. Тяжелый взгляд серых глаз уперся в Марину.

Она не отвела взгляда. Она ждала. Обвинений? Благодарности?

— Пришел плащ забрать? — спросила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он там, на лавке. Вычищен. Дуняша отпарила.

— К черту плащ, — отрезал Глеб, махнув рукой.

Он оперся кулаками о столешницу, нависая над ней. От него пахло морозом и бессонницей.

— Я спать не могу, Марина. Глаза закрою — вижу эту дрянь, что вы в подвале жгли. Слышу, как она визжит.

Он понизил голос до хриплого шепота:

— Я воин. Я понимаю, когда враг идет стеной, с мечами и копьями. Но это… эта «грибница», как ты её назвала… Она не могла там вырасти сама. Не под алтарем.

— Не могла, — согласилась Марина. — Это была «закладка». Диверсия. Ей много лет, она спала, но кто-то её разбудил. Активировал.

— Кто?

Марина молчала.

Глеб вздохнул. Тяжело, как человек, который сдается, но только на своих условиях.

— Налей мне этой твоей… черной смолы. Кофея.

Марина вскинула брови.

— Ты же говорил — «зелье бесовское, сердце рвет».

— Дьяк говорит — мозги прочищает. А мне сейчас трезвая голова нужна, а не хмельная. Наливай. И садись. Разговор есть.

Она налила. Последние зерна из мешочка Рустама.

Глеб взял глиняную чашку своими огромными пальцами. Понюхал пар. Скривился, но выпил глоток, не морщась.

Его передернуло, но глаза, затуманенные болью, вдруг прояснились. Зрачки сузились.

— Горько, — констатировал он. — Как жизнь наша.

— Бодрит, — парировала Марина, садясь напротив.

— Слушай, — он поставил чашку. — Я той ночью, в церкви… погорячился. Ревность глаза застила. Прости. Не дело это — на бабу орать, которая мне жизнь спасла.

Извинение Воеводы стоило дорогого. Глеб не извинялся почти никогда.

— Проехали, Глеб Всеволодович. Мы оба на взводе были. Нервы.

— Нет, не проехали. Ты сказала — «матка». Значит, это рой. Как у пчел. А у роя есть Пасечник. Или Королева.

Он подался вперед, глядя ей в душу.

— Тверские — пешки, наемники. Тот безумец, что карту рисовал, — тоже просто сосуд. Но эта тварь, споры эти… они из Леса. И кто-то в Лесу ими управляет.

— Ты хочешь найти Источник? — догадалась Марина.

— Я хочу посмотреть в глаза тому, кто пытался отравить мой город. И если надо — договориться. Или голову отрубить. Но сначала — узнать. Кто враг?

Он посмотрел на печку, где шевельнулась занавеска.

— Эй, Хозяин! Вылезай!

Дуняша пискнула.

Афоня не показался.

— Я знаю, что ты там, — голос Глеба стал жестким, но уважительным. — Я знаю, что ты Марину бережешь. И знаю, что ты — из Древних. Ты ту сторону чуешь лучше собаки.

Тишина. Только сверчок запел за печкой.

— Вылезай, мохнатый, — позвала Марина мягко. — Свои. Не обидит.

Из-под печки показались сначала длинные усы, потом черный нос, а потом и весь домовой. Он отряхнул кафтанчик от пыли и сердито посмотрел на Воеводу глазами-бусинками.

— Чего шумишь, служивый? В доме тихо должно быть.

— Дело есть, Афоня, — Глеб достал из кошеля тяжелую серебряную монету. — Не плата, а дар. Скажи нам: чей это «морок»? Кто Белых ведет? Чья воля?

Афоня посмотрел на монету с тоской, но не взял.

Он запрыгнул на стол. Сел по-турецки, обхватив лапки пушистым хвостом. Взгляд его вдруг стал старым, бесконечно древним и печальным.

— Не могу я, Воевода.

— Почему? Не знаешь?

— Знаю, — домовой тяжко вздохнул. — Каждая мышь лесная знает. Каждая травинка помнит. Но Клятва на мне. И на всем роде нашем.

— Какая клятва?

— Старая. Еще до Христа даденая. «Не называть Имени Того, Кто Спит в Корнях, людям железным».

Афоня покачал головой.

— Если назову — рассыплюсь прахом серым. Язык отсохнет. Нельзя мне.

Глеб ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и расплескала кофе.

— Да что ж это такое! Город вымрет, людей пожрут, а он в молчанку играет!

— Глеб, тихо! — Марина накрыла его кулак своей ладонью. Кожа к коже. Глеб замер, чувствуя её тепло.

Она посмотрела на домового.

— Афоня… А если не называть? Если… намекнуть?

Домовой прищурился.

— Намекнуть… Хитрая ты девка. Вся в бабку покойную.

Он почесал задней лапой за ухом.

— Клятва запрещает говорить и писать Имя. Но она не запрещает… играть.

— Играть? — не понял Глеб.

— В «угадайку», — глаза Афони хитро блеснули. — Смотрите.

Домовой начал бегать по столу.

Он схватил уголек из печи. Быстро нарисовал на столешнице кривой круг.

Потом схватил щепку, с хрустом сломал её пополам. Положил обломки в центр круга крест-накрест.

Потом подбежал к Марине, дернул красную нитку, торчащую из её рукава.

И начал обматывать эту щепку ниткой. Долго, тщательно, пока не получился кокон.

— Куколка? — спросил Глеб. — Младенец?

Афоня помотал головой.

Он взял куколку и… «повесил» её на край кружки с кофе, на ниточке.

Она закачалась.

— Висельник? — предположила Марина, чувствуя холодок. — Смерть?

Афоня сердито фыркнул. «Не то!»

Он ткнул пальцем в нитку. Потом показал на окно, где за лесом виднелись незамерзающие болота. Потом сделал быстрый жест руками, будто плетет невидимую сеть.

— Паук? — спросил Глеб.

Афоня закивал! Но тут же показал: «нет». Не животное.

Он показал на Марину. На её женскую грудь, очертил в воздухе силуэт бедер. Потом на Дуняшу, выглядывающую из-за печи.

— Женщина? — догадался Глеб. — Паучиха?

Афоня подпрыгнул, беззвучно хлопнул в ладоши.

И тут же сжался в комок, закрыв рот лапками, испуганно глядя в почерневший потолок. Гром не грянул. Клятва формально не нарушена.

Марина побледнела.

Пазл сложился.

— Женщина, которая плетет нити… И куколки… И судьбы…

Она вспомнила легенды, которые читала в библиотеке перед сном, изучая славянский фольклор.

— Глеб… Здесь, в старой вере… есть такая… Мокошь? Богиня судьбы? Или её темная ипостась?

Афоня замер. Глаза его расширились от ужаса. Он медленно, едва заметно кивнул.

И тут же показал пальцем на Гнилые Болота.

— Не сама Она… — прошелестел он, рискуя жизнью. — Она спит… Дочери её… Пряхи. Те, что черную нить прядут.

Он упал лицом на стол, закрыв голову руками, дрожа мелкой дрожью.

Повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

Глеб медленно выдохнул.

— Пряхи. Те, что судьбу путают. И морок наводят. Я думал, это сказки бабьи.

Он посмотрел на Марину. В его глазах был уже не гнев, а холодное понимание масштаба беды.

— Они не просто споры рассылают. Они нас… вышивают. Хотят перекроить этот край под себя. Сделать его частью Нави. Заплести нас в свой узор.

— Биоформирование, — кивнула Марина. — Изменение экосистемы под новый вид. Мы для них — просто материал. Нитки.

Глеб встал.