Он сделал еще глоток, уже жадный, большой.

— Вкусно-то как! И греет лучше вина! Заморское

Марина стояла рядом, скрестив руки на груди.

Врать про кофе было нельзя. Сказать правду про сорняк — обесценить продукт. Нужен был брендинг.

— Это «Черное Солнце», — сказала она таинственно. — Корень особый, целебный. По рецепту царьградских лекарей томленый. Силу мужскую бережет, тепло внутри держит три часа.

— Черное Солнце… — благоговейно повторил Никифор. Название звучало дорого.

Он допил до дна, выскребая языком остатки сладкой пены. В животе у него было тепло и сыто. Дрожь прошла. Злость на сломанные сани улетучилась.

Он полез в глубокий карман под шубой. Достал тяжелый кожаный кошель. Развязал шнурки. Марина не смотрела на руки, но слышала звон. Это была не медь.

На стол лег серебряный алтын. Монета, на которую можно было купить гуся или ведро водки. За кружку вареного сорняка со сливками.

— Уважила, вдова, — Никифор крякнул, поднимаясь. — Спасла. Вкусно, страсть! Завтра жену пришлю. Она у меня до сладкого сама не своя, а тут… и грех, и смех, как вкусно.

Он надел шапку, уже не чувствуя холода.

— Бывай.

Дверь хлопнула.

Марина взяла со стола серебряную монету. Она была холодной, тяжелой и настоящей. Она посмотрела на Дуняшу, которая стояла с открытым ртом. Потом на мешок с корнями, купленный за три копейки.

— Первая продажа в сегменте B2C прошла успешно, — сказала Марина, подбрасывая монету. — Конверсия — сто процентов. Маржинальность — тысяча.

Она спрятала серебро в карман.

— Дуняша, готовься. Завтра придет его жена. А послезавтра — полгорода. Сарафанное радио запущено.

Утром Марина устроила планёрку. На столе, отскобленном до белизны, лежал кусок угля. Марина чертила схему.

— Смотри, Дуняша, — объясняла она, проводя жирную линию поперек «листа» столешницы. — Сейчас мы живем в режиме «вокзал». Спим где упали, едим где стоим. Это снижает эффективность и боевой дух. Вводим зонирование.

Дуняша смотрела на черные линии с суеверным ужасом, но кивала.

— Вот здесь, под иконами — Красный угол. Это зона «Фронт-офис». Для гостей. Стол, лавки, чистота.

Марина ткнула углем в пространство у печи.

— Здесь — Бабий кут. Это «Бэк-офис» и Кухня. Твоя территория, вода, куры, готовка.

Она указала на настил под потолком.

— Полати. Это «Спальня персонала». Там теплее всего. Спишь там.

— А вы, матушка? — робко спросила Дуняша.

— А я — вот здесь. У дальнего окна.

Марина обвела угол.

— Это Private Zone. Кабинет и спальня. И мне нужна стена.

Шопинг был целевым. На серебро Никифора они купили у ткача два рулона самого плотного, небеленого льна. Грубая, фактурная ткань пахла полем. У мужиков на возу купили три мешка свежего, летнего сена. Вернувшись, Марина развернула стройку. Спать на узкой лавке она отказывалась категорически. Позвоночник не казенный.

Из сарая притащили старую, но крепкую дверь (или просто широкие доски), положили её на два чурбака. Получился подиум.

— Теперь — ортопедия, — скомандовала Марина.

Они набили большие мешки из грубой дерюги сеном. Плотно, утрамбовывая коленями. Запах в избе встал невероятный. Сухие луговые травы, клевер, полынь — запах знойного июля посреди ледяного января.

Марина уложила эти «матрасы» на доски. Сверху накрыла овчинным тулупом (мехом вверх) и застелила льняной простыней. Получилось ложе, достойное княгини. Высокое, мягкое, пахнущее летом.

Затем — перегородка. Дуняша вбила два гвоздя в стены. Натянули веревку. Марина перекинула через неё льняное полотно. Ткань тяжелыми складками упала до пола, отрезая угол от остальной избы.

В избе сразу стало тише. Уютнее. Огромное, давящее пространство распалось на понятные, человеческие зоны. Эхо исчезло, поглощенное тканью. Марина отодвинула штору и шагнула внутрь. Её личное пространство. Два на два метра. Кровать, маленькое оконце, табурет вместо тумбочки. Сквозь грубое переплетение льна пробивался свет от лучины, становясь мягким, рассеянным, золотистым. Она села на свой сенной матрас. Он пружинил, шуршал, обнимал тело.

Марина открыла кейс, который теперь жил здесь, под кроватью. Достала маленький тюбик. Крем для рук L'Occitane. Остатки роскоши. Выдавила капельку на обветренную руку. Растерла. Запах карите и ванили смешался с запахом сена.

— Ну вот, — выдохнула она, глядя на пляшущие тени на ткани. — Теперь здесь можно жить, а не выживать. База построена.

— Теперь, когда есть где спать, нужно что-то есть, — заявила Марина, выходя из «спальни». — И я не про тюрю с квасом. Каждые два дня готовим горячее.

Она достала кусок говядины, купленный вчера.

Дуняша охнула, когда барыня сама взяла нож.

— Матушка, да нешто можно? Я сама…

— Отставить, — Марина ловко полоснула по мясу. — Нарезка — это искусство. Мне нужны кубики два на два сантиметра, а не твои ломти для собак.

Она резала мясо быстро, профессионально. Следом пошли лук и морковь — мелким, аккуратным кубиком.

Марина достала тяжелый чугунный горшок.

— Учимся работать с гаджетом «Русская печь», — прокомментировала она.

Она поставила горшок в устье печи, прямо к горящим углям. Бросила внутрь кусок топленого сала. Сало зашипело. Марина кинула мясо.

Ш-ш-ш-варк!

Звук был восхитительным. Мясо мгновенно схватилось корочкой, запечатывая соки. По избе поплыл запах жареного — самый аппетитный запах в мире, пробуждающий древние инстинкты. Афоня свесился с печи так низко, что чуть не упал в горшок.

Марина добавила овощи. Обжарила до золотистости лука. Затем засыпала перловку (ячмень), предварительно промытую в семи водах.

— Перловка — это русское ризотто, — сказала она Дуняше, которая смотрела на «дешевую крупу» с сомнением. — Главное — уметь готовить.

Марина залила всё водой, добавила соль и — секретный ингредиент — полкружки жирных сливок.

Перемешала. Жидкость стала молочно-золотистой.

Теперь самое сложное. Марина взяла ухват. Тяжелый, длинный железный рогатник. Прицелилась. Подцепила горшок за «талию». Горшок был тяжелым, но ухват работал как рычаг. Она задвинула чугунок глубоко в чрево печи, туда, где уже не было открытого огня, но кирпичи дышали жаром.

— Закрываем заслонку, — она прикрыла устье тяжелой железной крышкой. — Таймер на четыре часа. Температура будет падать со 180 до 100 градусов. Это и есть настоящий Slow Cooking. Томление.

Вечер опустился на избу синий и тихий. Внутри пахло так, что у Дуняши сводило живот, а Афоня нервно стучал ложкой. Пахло томленым молоком, мясом и распаренным зерном. Марина открыла заслонку. Ухватом вытащила горшок. Сняла крышку. Облако пара ударило в потолок. Каши не было видно. Это была единая, кремовая, жемчужная масса. Зерна перловки разбухли, впитав в себя мясной сок и сливки, и стали похожи на морской жемчуг. Мясо… мяса не было видно кусками. Оно распалось на волокна, став частью соуса.

Марина наложила три миски. Себе. Дуняше. И маленькую плошку — Афоне. Они ели молча. Только стук деревянных ложек. Марина отправила в рот первую ложку. Текстура была нежнейшей. Зерно не нужно было жевать — оно таяло, лопаясь на языке сливочным вкусом. Мясо давало насыщенную, густую основу. Сливки карамелизовались, придав блюду сладковатую, ореховую нотку.

— Боже… — прошептала Марина. — Это не каша. Это «Царское Перлотто».

Она посмотрела на Дуняшу. Девка ела, закрыв глаза, раскачиваясь от удовольствия. Для неё, выросшей на пустой репе, это была пища богов.

— Знаешь, Дуняша, — сказала Марина, вытирая хлебом остатки соуса со стенок миски. — В Москве, в ресторане на Патриках, за эту «томленую ячменную кашу с рваной говядиной» с меня бы взяли восемьсот рублей. А мы тут нос воротим.

Она откинулась на спинку лавки, чувствуя, как горячая, тяжелая сытость разливается по венам, согревая лучше любой шубы.