Она резко встала. Дрожь в руках прошла.

— Дуня! Открывай окно, проветривай. Дышать нечем, как в гареме.

Пока Дуняша выстужала запах мускуса, Марина схватила кусок угля и бересту.

Она начала яростно рисовать.

— Нужна горка, — бормотала она. — Лесенка. Прямо на стойку, сбоку. Три ступени. Чтобы товар в глаза лез. Чтобы руку протянул — и взял.

Она набросала эскиз: небольшая, изящная лесенка-витрина.

На верхней полке — «Дорогое» (скрабы, наборы).

На средней — «Сладкое» (пряники, сладости).

На нижней — «Мелочь» (ложки, сувениры). — Зона «у руки», — резюмировала Марина. — Завтра же закажу Микуле. Она посмотрела на золотую монету, которая наконец-то упала орлом вверх. — Спасибо за урок, Рустам-бей. На твое золото я построю витрину, чтобы в следующий раз обобрать тебя до нитки. Она спрятала монету в личный кошель (не в кассу). Это был её страховой фонд на черный день.

Вечер опустился на город синей, морозной мглой.

Марина всё еще не могла унять внутреннюю дрожь после визита перса. Она мыла посуду, яростно натирая глиняные чашки, пытаясь смыть с себя липкий страх.

Дверь распахнулась.

Ввалился Ивашка. За ним, пригибаясь в дверном проеме, вошел кузнец Игнат. А следом семенил подмастерье резчика с чем-то плоским, завернутым в рогожу.

В избе сразу стало тесно и шумно.

— Принимай работу, хозяйка! — прогудел Игнат, выкладывая на стойку сверток.

Марина развернула ветошь.

Там лежала Она.

Джезва.

Не та паяная-перепаяная жестянка, а настоящее произведение кузнечного искусства.

Игнат постарался. Медь была выкована из цельного куска (без швов!), тяжелая, толстая. Форма — идеальный конус: широкое дно для нагрева, узкое горло для «замка» из пены. Ручка была длинной, из витой стали, с насаженной деревянной рукояткой (чтобы не жгла ладонь), торчащей вверх под дерзким углом.

— Игнат… — Марина провела пальцем по теплому металлу. — Это диво.

— Старался, — зарделся кузнец, вытирая сажу со лба. — Больно уж Домна твоя… убедительная. Сказала, если плохо сделаю — ославит на весь торг.

Марина отсчитала ему серебро.

— Передай Домне поклон. А тебе — гостинец сверху. Приходи завтра, налью «Боярского» бесплатно.

Следом выступил подмастерье резчика.

Снял рогожу.

Ивашка и Дуняша ахнули.

На круглом дубовом щите, обожженном до черноты, сияли золотые лучи. Они были прорезаны глубоко, до светлого «мяса» дерева, и покрыты охрой.

В центре круга ничего не было — черная, бархатная пустота. Черное Солнце.

А внизу, строгой церковной вязью, было вырезано: «ЛЕКАРНЯ».

И маленький, скромный крестик сбоку.

— Пахом велел сказать, — пропищал подмастерье, — что олифу положил в три слоя. Дождь не возьмет.

— Вешайте, — скомандовала Марина. — Прямо сейчас. Над крыльцом. Пусть все видят.

Мужики ушли вешать вывеску. В избе остались свои.

Марина повернулась к Ивашке. Тот уже стягивал валенки, пристраиваясь к теплой печке.

— Ну? — спросила она. — Что узнал?

Ивашка откусил пряник, запивая водой.

— Про перса узнал. Зовут Рустам-ага. Богатый — жуть. Охраны у него человек двадцать, злые, как собаки. Стоят на постоялом дворе у «Трех Вязов».

— Колесо починили?

— Починили. Кузнец сказал — завтра к обеду выедут. Торопится он. Говорит, зима ему наша поперек горла.

Марина выдохнула.

Завтра. К обеду.

Значит, надо просто не высовываться полдня. И он уедет.

— А еще, — Ивашка понизил голос, — болтают, что он не просто купец. Что он везет письмо… Кому-то важному в Москву. Но это так, слухи.

— Письма нас не касаются, — отрезала Марина. — Главное — чтоб уехал.

Она подошла к окну.

Снаружи, в синей темноте, мужики уже приколотили щит.

Свет из окна падал на вывеску. Золотые лучи на черном поле вспыхнули.

«ЛЕКАРНЯ. ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ».

Это выглядело стильно. Мистически. И… официально.

Марина прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мы открылись, — прошептала она. — По-настоящему. И пусть Рустам везет свои тайны в Москву. А мы остаемся здесь.

Сон не шел.

Марина ворочалась на широкой лавке, укрытая лоскутным одеялом, но сон, как пугливая птица, улетел прочь.

В избе было тихо. Слышалось только сопение Ивашки за печью, ровное дыхание Дуняши из угла, да редкий треск остывающих углей.

Марина встала. Босые ноги коснулись чистого, теплого дерева пола.

Она накинула шаль и подошла к окну.

Снаружи, за мутной слюдой, мир замер в ледяном оцепенении. Снег искрился под полной луной, черный силуэт новой вывески «ЛЕКАРНЯ» отбрасывал на сугроб длинную, резкую тень.

— Жена Воеводы… — прошептала Марина, прижимаясь лбом к ледяной раме.

Слова, сказанные днем Рустаму, теперь жгли язык полынью.

«Я замужем. Мой муж — Воевода».

Как легко она это бросила. Как щитом прикрылась.

А ведь щит этот — чужой. Украденный.

У Глеба есть жена. Настоящая. Венчанная в храме. Евдокия Андреевна.

Та самая женщина, которая сегодня сидела здесь, пила кофе, смеялась с «белыми усами» и своей властью защитила Марину от кузнеца-рвача. Женщина, которая дала ей имя «Лекарня», прикрыв от попов.

— Я украла её имя, — осознание ударило под дых, выбив воздух. — Я просто взяла и примерила её корону, пока она не видит.

Марина сползла по стене вниз, обхватив колени руками.

Ей стало физически гадко.

В XXI веке это назвали бы синдромом самозванца. Но здесь, в XV веке, это называлось проще и страшнее: воровка. Тать.

Она воровала внимание Глеба. Она воровала уважение города (пользуясь протекцией жены Глеба). А теперь она в открытую назвалась его женой перед иностранцем.

Если Евдокия узнает…

Она не станет кричать. Она просто скажет одно слово мужу или священнику. Тихо, по-христиански. И Марину сгноят в яме или прогонят с позором. И Евдокия будет права.

— Господи, куда я лезу? — простонала Марина в колени. — Я здесь никто. Приблудная девка, которую терпят, пока она полезна. Глеб вернется к жене. К законной, венчанной жене. А я останусь с баночками желудей и фальшивым статусом.

Тоска, смешанная со стыдом, была горькой, как тот самый цикорий без сахара.

Одиночество в чужом времени навалилось бетонной плитой. У неё здесь нет прав. Нет корней. Нет своего человека. Она одна против целого мира, построенного на Домострое.

Шорох.

Тихий, мягкий перестук когтей по полу.

Из-под печки, из густой тени, выкатился мохнатый клубок.

Афоня.

Домовой подошел к ней. Встал на задние лапки. В лунном свете его шерсть серебрилась, глаза-бусинки блестели умно и внимательно.

Он всё слышал. И про ложь днем, и про слезы ночью.

В маленьких ручках он держал глиняную кружку. Старую, щербатую.

Афоня протянул кружку ей.

Марина машинально взяла. Теплое молоко. Откуда? Наколдовал? Или украл у соседей?

Она сделала глоток. Тепло разлилось по груди, немного разжимая ледяной кулак страха.

— Спасибо, Афоня… — голос её дрогнул. — Хоть ты меня не гонишь. Самозванку.

Домовой крякнул.

Он подошел вплотную. Положил мохнатую лапку ей на колено. Похлопал.

Ему было плевать на венчание, на дьяков и на законы людей.

Для него существовал только один закон: кто кормит Дом, кто греет Дом, кто дает Дому душу — тот и Хозяйка.

Евдокия была хозяйкой в тереме. А здесь, в этой избе, хозяйкой была Марина. И это право у неё никто не мог отнять. Даже Глеб.

Афоня потянулся и коснулся лбом её руки.

Присяга.

Марина вытерла злую слезу.

— Ты прав, — шепнула она, гладя его по жесткой шерстке. — Терем не мой. Но эта изба — моя. И дело моё. И люди эти — мои. А с Глебом…

Она посмотрела на луну.

— С Глебом разберемся, когда вернется. А пока… пока я буду играть ту роль, которую взяла. И молиться, чтобы занавес не упал раньше времени.