— База готова, — прокомментировала она. — Теперь — магия.

Она достала крошечный мешочек с пряностями. На кончике ножа она взяла коричневую пыль корицы. И совсем немного — натертого на камне имбиря. Бросила в кипящую сливочную массу.

Пш-ш-ш.

Запах изменился мгновенно.

Изба, пахнувшая до этого мокрой овчиной, дымом и старым деревом, вдруг наполнилась ароматом Рождества. Теплый, пряный, сладкий дух корицы ударил в нос, вытесняя средневековую тоску.

Дуняша шумно втянула воздух, её глаза расширились. Так пахло в раю. Или на кухне у царя. Марина сняла ковш с огня. У неё не было паровика. Не было капучинатора. Но у неё была мутовка — найденная в сенях палочка с сучками на конце, которой взбивали тесто. Она опустила её в смесь и начала быстро вращать между ладонями.

Вжик-вжик-вжик.

Ритмичный стук дерева о медь. Сливки, насыщенные воздухом, начали подниматься, превращаясь в густую, сладкую пену. В отдельном питчере уже был сварен двойной эспрессо — черный, злой, концентрированный. Марина взяла питчер и тонкой струйкой влила черную горечь в белую сливочную нежность.

Жидкость на глазах меняла цвет. Из белой она стала кремовой, потом — цвета ириски, потом — глубокого, насыщенного цвета топленого молока и карамели.

— Готово, — Марина отставила мутовку.

Она перелила напиток в глиняную чашку. Сверху легла плотная шапка пены, присыпанная остатками корицы. Марина повернулась к Дуняше.

— Дегустируй.

Девка вжалась в стену.

— Хозяйка… я не смею… Это же барское…

— Пей! — приказала Марина тоном, не терпящим возражений. — Мне нужно знать правду.

Дуняша дрожащими руками взяла теплую глину. Она поднесла чашку к лицу. Запах корицы и меда заставил её рот наполниться слюной помимо воли. Она зажмурилась и сделала маленький, осторожный глоток. В избе повисла тишина. Марина внимательно следила за лицом своей «фокус-группы». Дуняша открыла глаза. Они были огромными, круглыми, полными неверия. Она облизнула губы, на которых остались бежевые «усы» от пены.

— Сладко… — прошептала она потрясенно. — И тепло… И… как пряник, только жидкий. И жирно так…

Она сделала второй глоток, уже жадный, глубокий. Напиток был сытным, калорийным бомбоубежищем от голода и холода. Горечи не было совсем — только мягкое, кофейное послевкусие, которое бодрило, но не било по языку.

— Хозяйка… — Дуняша посмотрела на Марину с благоговением. — Это цари пьют?

Марина усмехнулась. Она взяла ковш, где оставалось немного напитка на дне, и попробовала сама.

Идеально. Жирность сливок убила кислоту. Мед убрал горечь. Специи замаскировали непривычный аромат жареного зерна. Это был он. Московский Раф. Только лучше, потому что сливки были настоящими, а мед — диким.

— Цари такого и не нюхали, Дуняша, — ответила Марина. — Это наш с тобой секрет. И наш товар.

Она посмотрела на довольную физиономию девки, у которой порозовели щеки от горячего питья.

— MVP готов, — резюмировала Марина. — Продукт адаптирован под локальный рынок. Теперь нам нужен трафик.

В избе было тихо, если не считать богатырского храпа Дуняши.

Девка спала на сундуке, укрывшись старым тулупом. Она спала так, как спят только сытые, согретые люди, уверенные в том, что завтра их снова накормят.

Марина сидела за столом перед угасающим в печи огнем.

Перед ней стоял пакет Ethiopia Yirgacheffe.

Красивая, матовая упаковка с клапаном дегазации. Пришелец из будущего.

Марина взяла пакет в руки.

Легкий. Пугающе легкий.

— Инвентаризация, — прошептала она.

Она встряхнула пакет. Зерна шуршали сухо и глухо. Звук уходящего времени.

— Было килограмм. Мы сварили… ну, грамм сто на тесты и угощение Воеводы. Плюс просыпанное, плюс настройка помола.

Она взвесила пакет на руке.

— Грамм восемьсот. Может, восемьсот пятьдесят.

Она взяла остывший уголек из печи.

На чистом, отскобленном дереве стола она вывела цифру.

50

— Пятьдесят порций, — сказала она темноте. — При стандартной закладке 18 грамм. Если экономить и варить «синглы» — сто.

Она достала ежедневник, привычно щелкнула ручкой.

— Так, логистика… — пробормотала она и замерла.

Ручка зависла над бумагой. Холодный пот прошел по спине.

Какая, к черту, логистика? На дворе, судя по одежде и говору, век пятнадцатый, максимум шестнадцатый. Марина прикрыла глаза, вспоминая курс истории кофе, который им читали в школе бариста.

— Дуня! — позвала она, не оборачиваясь.

Девушка, развешивавшая пучки полыни, вздрогнула:

— Да, матушка?

— Слушай, а купцы заморские… скажем, голландцы или португальцы… часто к нам заезжают? С зерном таким черным, твердым?

Дуняша посмотрела на нее как на умалишенную.

— Гол… кто, матушка? Немцы, что ль? Так они токмо сукно возят да железо. А зерно черное… — она опасливо покосилась на открытый кейс. — Бают люди, есть такое у басурман. Только они его пуще глаза берегут. Сказывали, один купец хитрый пытался вывезти, так ему голову и отсекли.

— Не отсекли, — машинально поправила Марина. — Он их в поясе спрятал. Питер ван ден Брук его звали, кажется… Или это позже было?

Она осеклась. В её мире, в том, откуда она пришла с айфоном и кейсом, кофе украдут и вывезут в Европу только в 17 веке. Если здесь сейчас 15-й, то кофе просто не существует на рынке. Его нет. Вообще. Даже за золото.

Марина посмотрела на свои запасы. Три килограмма. Это не стартовый капитал. Это исчезающий артефакт.

— Значит, ван ден Брук еще не родился, — тихо сказала она. — Или здесь его вообще не будет.

Марина почувствовала холодок под лопаткой.

— Я сегодня напоила Дуняшу напитком, который стоит дороже, чем вся её деревня. Я вылила в её луженый желудок золотой запас. Идиотка.

Она провела пальцем по цифре 50.

— Если я открою кофейню на этом зерне, я закроюсь через неделю. И меня линчуют разъяренные клиенты, подсевшие на кофеин.

Нужно другое. Разворот бизнес-модели.

— Что мы продаем на самом деле? — спросила она себя, глядя на спящую Дуняшу. — Мы продаем не зерно. Мы продаем ощущение. Тепло. Сладость. Жир. Пенку. Иллюзию роскоши.

Дуняше понравился не кофеин. Ей понравился «жидкий пряник». Сливки, мед, специи.

База напитка может быть другой.

Марина закрыла глаза, вспоминая полки отдела «Здоровое питание» в московском супермаркете.

Что там стоит рядом с кофе для тех, кому нельзя кофеин?

Ячменный напиток.

И…

Цикорий.

— Петров батого, — вспомнила она народное название. — Синий цветок. Растет у каждой дороги как сорняк. У него мощный корень.

Если этот корень выкопать, вымыть, нарубить, обжарить до черноты и смолоть… Он даст горечь. Он даст темный цвет.

А если залить это жирными сливками, добавить мед и корицу…

Мужик с мороза не поймет разницы. Ему будет горячо, сытно и вкусно.

— Плацебо, — усмехнулась Марина. — Мы будем продавать эффект плацебо. А настоящий кофеин…

Она плотно свернула пакет с эфиопским зерном. Выдавила из него лишний воздух.

Спрятала на самое дно своего кейса, под инструменты.

Щелкнула замками.

— Это — стратегический резерв. Только для Глеба. И для тех, кто решает вопросы жизни и смерти. Валюта высшей пробы.

Марина стерла рукавом цифру 50.

Вместо неё она размашисто написала углем новое слово:

СУРРОГАТ

Она посмотрела на него и криво усмехнулась.

— Добро пожаловать в мир жесткого импортозамещения, Марина Игнатьевна. Завтра идем копать корешки.

Наутро «бизнес-план» разбился о суровую русскую действительность. Марина стояла на крыльце, сжимая в руках лопату, найденную в сарае. Лопата была деревянной, с кривоватой железной окантовкой, и доверия не внушала. Но еще меньше доверия внушал сугроб, под которым, теоретически, скрывалась земля.