— Живой… Господи, живой… Богородица спасла…

Глеб, морщась, перевалился через борт и спрыгнул к ней. Обнял здоровой рукой, прижимая к себе рыдающую жену.

— Ну всё, всё… Будет тебе, родная. Вернулся я. Жив.

Это была сцена воссоединения семьи. Святая. Неприкосновенная.

Марина сидела в санях, чувствуя себя лишней деталью в этом механизме счастья. Чужеродным элементом.

Игнат уже слез, обнимаясь с сестрой и племянниками. Кузьму качали стражники. Афоня давно шмыгнул в тень под крыльцо.

Марина медленно, стараясь не привлекать внимания, выбралась из саней с другой, темной стороны.

Она поправила сбившийся платок.

Холод снова пробрался под одежду. Тепло Глеба осталось там, в санях. А здесь была реальность.

Она сделала шаг назад, в темноту, уступая место законной, венчанной жене.

«Мое дело сделано, — подумала она горько. — Мавр может уходить».

И тут Евдокия подняла голову от груди мужа.

Она увидела Марину, отступающую в тень.

— Марина! — крикнула она звонко, на всю площадь.

Толпа затихла.

Евдокия встала. Лицо её сияло слезами и счастьем. Шуба была в снегу, но она казалась величественнее любой царицы.

Она подошла к Марине.

И, к ужасу последней, поклонилась ей в пояс. Глубоко. При всем честном народе, при страже, при Дьяке.

— Спасительница ты наша… — сказала жена Воеводы, выпрямляясь. — Век не забуду. Сестра ты мне теперь кровная. Что моё — то твоё.

Она схватила руку Марины (грязную, в саже) и потянула её к Глебу.

— Глеб! Смотри! Это она! Она тебя вытащила! Она, Игнат да Кузьма! Она в огонь пошла ради тебя!

Воевода стоял, опираясь на плечо подоспевшего дружинника.

Он смотрел на двух своих женщин.

Одну он уважал, жалел и был с ней повенчан Богом.

Другую он хотел, любил и был повязан с ней кровью и тайной.

И теперь они стояли рядом, держась за руки. И он не мог выбрать, потому что выбор был невозможен.

— Вижу, Дуня, — тихо сказал он. — Вижу.

Его взгляд встретился с взглядом Марины. В нём было обещание. И тоска. И благодарность за те самые три мешка зерна, которые приедут весной.

— Домой идем, — скомандовал он хрипло, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Все. И лекарицу зови, Дуня. Надо раны промыть. Да и угостить… победителей.

Марина хотела отказаться. Уйти в свою избу, запереться, выпить сбитня с Афоней и Ивашкой и разреветься.

Но из-за спин охраны вынырнула серая, неприметная тень.

Дьяк Феофан Игнатьевич.

Он подошел к ней вплотную и тихо, одними губами, шепнул на ухо:

— Не уходи, Марина. Ты теперь героиня. Народ не поймет, если сбежишь. Иди. Пей мед. Ты заслужила свое место за столом.

Он усмехнулся, и его глаза холодно блеснули.

— А сказ по «Белым» завтра напишешь. Лично мне.

Марина вздохнула.

Она посмотрела на Глеба. На Евдокию, которая всё еще держала её за руку. На ликующую толпу.

Это была её победа. И её ловушка.

— Идемте, Глеб Всеволодович, — сказала она своим «рабочим» тоном, пряча чувства глубоко внутри. — Рану вашу гляну. А то загноится еще, не дай Бог. Химия — она ухода требует.

Она пошла следом за четой Воеводы, вступая в ворота Детинца не как гостья, а как равная.

Терем Воеводы гудел, как разстревоженный улей, в который вдруг принесли бочку меда.

В огромной гриднице было жарко натоплено. После ледяного, могильного ада Волчьей Пади этот жар казался густым, плотным, живым — его хотелось не просто чувствовать, его хотелось пить, вдыхать, чтобы отогреть промерзшие души.

Длинные дубовые столы, расставленные покоем (буквой «П»), ломились.

Слуги метали на них всё, что нашлось в погребах и было припасено к Масленице: огромные, дымящиеся куски запеченной свинины, горы квашеной капусты с клюквой, моченые яблоки, пироги с зайчатиной и рыбой. В ендовах и братинах плескался мед и хмельное пиво.

Пахло воском, жареным мясом, распаренными вениками (многие успели ополоснуться в бане), потом и крепким хмелем.

Марина сидела по правую руку от Евдокии, на женской лавке, но близко к «красному углу». Место почетное, небывалое для простолюдинки, но жутко неудобное.

Она чувствовала себя самозванкой на чужой свадьбе. Или Золушкой, которая не успела переодеться к балу.

На Евдокии был парчовый летник, расшитый жемчугом. На Марине — всё то же суконное платье, в котором она кидала горшки с напалмом. Подол в саже, рукав порван о гвоздь, от волос пахнет дымом и паленой шерстью.

Она пыталась спрятать грязные руки под стол, но понимала: бесполезно.

Впрочем, никто не морщил нос. Героям можно всё. Сегодня грязь на её одежде была почетнее золотого шитья.

Во главе стола сидел Глеб. Бледный, с туго перевязанным плечом, он сидел прямо, как меч, хотя Марина видела, чего ему это стоило. Он пил только сбитень, но глаза его блестели лихорадочным, злым блеском выжившего.

— Тишина! — провозгласил тучный, басовитый отец Варфоломей, с трудом поднимаясь с кубком в руке.

Гул стих, только ножи звякнули о тарелки.

Священник обвел присутствующих строгим, пастырским взглядом. Его густая борода, в которой застряла капуста, тряслась от торжественности.

— Братья и сестры! — загудел он, перекрывая треск поленьев в очаге. — Господь явил нам днесь милость Свою великую! Не силой человеческой, не хитростью воинской, но Крестом Животворящим и молитвой праведной жены спасен был наш Воевода от супостатов и сил бесовских!

Он выразительно поклонился в сторону Евдокии. Та скромно опустила глаза.

Затем поп покосился на Марину, потом на Игната с Кузьмой, которые скромно (и жадно) налегали на окорок в конце стола.

— Ибо сказано: вера горами двигает! А то, что огонь и железо помогли — так то Господь вразумил рабов своих неразумных, вложил им в руки орудия гнева Своего.

Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не перехвалить «лекарку».

— Пьем за спасение чудесное! За то, что Господь отвел длань смерти от града нашего!

Он осенил стол широким крестным знамением, выпил кубок до дна, крякнул и, утерев усы рукавом рясы, добавил уже другим, деловитым тоном:

— Ну, а теперь, чада мои, веселитесь, но в меру. А мне к заутрене готовиться, грехи ваши, пьяниц, замаливать.

Священник поклонился Воеводе, благословил трапезу и, шурша тяжелой рясой, чинно удалился.

Он был мудрым человеком. Он знал: присутствие клира на пьянке, которая сейчас начнется — когда адреналин смешается с медом, — будет неуместным.

Как только тяжелая дверь за ним закрылась, воздух в гриднице изменился.

Официальный «целлофан» сорвали.

— Ну, слава те Господи, ушел батюшка! — выдохнул Кузьма, разрывая ворот рубахи. — А то кусок в горло не лез!

Он вскочил, поднимая тяжелую медную ендову.

— За Игната-молотобойца! — заорал он. — Вы видели⁈ Видели, как он их приложил⁈ Хрясь по щиту — и нет тверского! Как гвоздь забил!

— Ура! — рявкнула дружина, стуча кружками.

Игнат, уже пьяный, красный и добрый, поднялся во весь свой медвежий рост. Он обвел стол мутным, счастливым взглядом.

— Да что я… Я так, гвозди ковал… — прогудел он. — А вот…

Он ткнул пальцем-сарделькой в сторону Марины.

— За Лекарицу нашу! За Марину Ивановну!

В гриднице стало тише.

— За ведьму нашу огненную! — гаркнул Игнат, не выбирая выражений. — Вы б видели, как она этими горшками швырялась! Чистый дракон! Если б не она — мы б там сосульками звенели, а волки б нас доедали!

— За Лекарку! — подхватили стражники, которые пили её сбитень и покупали соль. — За хозяйку! До дна!

Марина уткнулась в свою тарелку, чувствуя, как горят щеки.

«Ведьма огненная».

Ну спасибо, Игнат. Удружил. Хорошо, что поп уже ушел и не слышал этого тоста.

Она подняла глаза.

Евдокия сидела прямо, с легкой, застывшей улыбкой. Она не пила. Она смотрела перед собой, и в её взгляде читалось: «Пусть кричат. Пусть зовут ведьмой. Главное — он жив».