Утро понедельника ударило в окна ослепительным, режущим светом.

Вчерашняя метель улеглась, вылизав город до ледяного, зеркального блеска. Снег сиял так, что больно было смотреть без слез.

В «Лекарне» пахло не ночным страхом, а уютной пшенной кашей, топленым маслом и березовым дымком.

Марина стояла у стола, доедая свой завтрак на ходу.

— Так, артель, — она отставила пустую миску. — Ночные кошмары отменяются. Солнце встало — работаем. Страх денег не приносит.

Первым делом она наклонилась к печному углу.

Там, в густой тени, сверкали две бусинки глаз. Афоня был на посту. Всю ночь он шуршал, обходя периметр, гремел кочергой и гонял невидимых сущностей.

Марина поставила на пол глиняную плошку. Горячая пшенная каша, а в центре — золотое озерцо растопленного сливочного масла (роскошь по нынешним временам!).

— Принимай довольствие, Хозяин, — уважительно сказала она. — Спасибо за службу. Без тебя бы нас сдуло.

Из темноты показалась мохнатая лапка, деловито утянула миску в подполье. Раздалось довольное чавканье.

Тыл прикрыт.

Марина повернулась к Ивашке.

Пацан уже натягивал тулуп, готовый к подвигам.

— Тебе, Иван, задача стратегическая.

Она протянула ему кусок бересты. На ней углем была начерчена странная конструкция: лесенка из трех ступенек с бортиками.

— Дуй к Микуле-плотнику. Покажи чертеж. Скажи: нужна… горка.

— Горка? — Ивашка покрутил бересту, не понимая. — Кататься, что ли, барыня?

— Торговать. Смотри: ступени широкие, чтоб горшок с медом встал. Бортики, чтоб не упало. Дерево гладкое, без заноз, шлифованное. И пусть морилкой покроет темной, под дуб.

Она отсчитала серебро.

— Скажи, к вечеру надо. Кровь из носу. Это для прилавка. Чтобы товар людям в глаза смотрел. Если сделает красиво — получит заказ на столы.

— Понял! — Ивашка спрятал «чертеж» за пазуху. — Лесенка для банок. Мигом обернусь!

Он вылетел за дверь, впуская клуб морозного пара, сверкающего на солнце.

— Дуня, — Марина переключилась на служанку.

Дуняша уже закатала рукава, повязала фартук.

— Первое: уборка. Пол вымыть с солью. И у порога, и под лавками, и углы протри. Чтоб ни духу вчерашнего, ни следов беды не осталось. Соль всё зло вытянет.

— Сделаю, матушка. С солью оно надежнее, чем просто водой.

— Второе: меню. Вводим «Сбитень-Оберег».

Марина показала на заготовленные с вечера пучки трав.

— Варишь базу как обычно: мед, вода, имбирь, перец. Но в конце, когда закипит, бросаешь веточку полыни и зверобой. Одну веточку! Не переборщи, а то рот свяжет горечью.

— Горько ж будет, — засомневалась Дуняша.

— Будет строго. И полезно. Назовем «Защитный». Скажем — кровь греет и страх гонит. Стража после вчерашнего в очередь выстроится, вот увидишь.

Работа закипела.

Дуняша гремела ведрами, смывая соль с пола, Афоня доедал кашу, Марина встала за стойку, проверяя запасы. Драгоценный кофе (для особых гостей) — в дальний угол. Желудевая смесь (для потока) — на видное место.

Жизнь налаживалась. Мистические страхи отступили перед спасительной бытовой суетой.

И тут в дверь постучали.

Не как вчера — ударом приклада, и не как клиенты — робко.

Постучали сухо, дробно, властно. Деревянным жезлом.

Тук-тук-тук.

Марина напряглась. Сердце кольнуло.

— Открыто! — крикнула она, вытирая руки о передник.

Дверь отворилась.

На пороге стоял не больной и не купец.

Это был подьячий (младший чиновник). В длинном, до пят, темном кафтане с потертыми локтями. На поясе висела чернильница-каламарь, за отворотом шапки торчало гусиное перо. Лицо скучное, серое, глаза бегают, но смотрят цепко.

Он не стал кланяться. И шапку не снял.

Окинул избу профессиональным взглядом оценщика, задержался на Марине (в её странном, перешитом на скорую руку платье), хмыкнул.

— Кто здесь хозяйка будет? Марина, вдова Игнатьева, именуемая Лекарицей?

— Я, — Марина вышла из-за стойки, скрестив руки на груди. — Чем обязана?

Подьячий неспешно полез за пазуху. Вытащил свернутый в трубку свиток.

— От Дьяка Земского приказа, Феофана Игнатьевича.

Он развернул бумагу.

— Велено тебе… — он прищурился, разбирая вязь, — … явиться в Приказную избу.

— Зачем? — холодно спросила Марина.

— То мне неведомо.

Он снова глянул в бумагу, смакуя слова.

— «Касательно происшествия на городской стене с ратником Григорием, коего ты пользовала зельями. А также для дачи разъяснений о природе твоего ремесла и проверки уставных грамот».

Он сунул бумагу ей в руки. Бумага была плотной, шершавой, с жирной чернильной кляксой внизу.

— Ждут к полудню. Дьяк не любит, когда опаздывают. Не явишься — пришлют стражу с батогами.

Подьячий развернулся и вышел, аккуратно, без стука, прикрыв за собой дверь.

В избе повисла звенящая тишина.

Дуняша замерла с мокрой тряпкой, побелев как полотно.

— Ой, матушка… — прошептала она. — В Приказ… Это ж допрос. Дьяк наш — мужик лютый. Он взглядом дырки сверлит, душу наизнанку выворачивает. Заметил он тебя в церкви, ох заметил…

Марина развернула грамоту.

Буквы плясали перед глазами. Почерк был красивый, витиеватый, каллиграфический — тот самый, скрип которого она слышала в день своего появления.

«Явиться немедля для дачи разъяснений».

Марина медленно опустила руку.

— Вот тебе и «раздала задания», — усмехнулась она невесело. — Ну что ж. Мы хотели внимания города? Мы его получили. Теперь главное — не сгореть в лучах славы.

Она посмотрела на свое отражение в медном боку джезвы. Искаженное, тревожное лицо.

— Дуня, бросай тряпку. Доставай моё синее платье. То, шерстяное, строгое. И тот платок, что Евдокия подарила.

— Пойдешь? — ахнула Дуняша.

— Пойду. Сдаваться или договариваться.

Марина сжала кулаки.

Она знала: Феофан — это не Рустам. Его золотом не купишь (вернее, купишь, но дорого) и женскими чарами не возьмешь. С ним придется играть в шахматы.

А она, слава богу, умела играть черными. И у неё в рукаве был козырь — спасенный стрелец.

Февраль не просто морозил — он выжигал.

Солнце стояло в зените — белый, ослепительный, злой диск в выцветшем до стеклянной белизны небе. Мороз был таким, что перехватывало дыхание. Воздух казался густым, как ледяной сироп; его приходилось пить мелкими, осторожными глотками, чтобы не обжечь легкие и не зайтись кашлем.

Марина шла по широкой улице, ведущей к Детинцу — городской крепости на холме.

На ней было то самое строгое синее суконное платье и теплая душегрея, подбитая заячьим мехом. На голове — подаренный Евдокией плотный плат, замотанный по самые брови, а сверху — пуховая шаль. Она была похожа на кокон.

Но холод пробирал даже сквозь шерсть. Он кусал за колени, щипал щеки, заставлял слезиться глаза, и слезы эти замерзали на ресницах мгновенно.

Снег под войлочными сапогами не скрипел — он визжал, как битое стекло.

Город, притихший после вчерашней вьюги, жил своей трудной зимней жизнью.

Мимо проехали розвальни с дровами. Лошадь, покрытая мохнатым инеем, фыркала клубами пара, похожими на дым. Мужик-возница, замотанный в тулуп так, что одни глаза блестели, покосился на одинокую фигуру, но шапку ломать не стал — холодно.

Марина шла одна.

Это было неприлично для «статусной» женщины, да еще и назвавшейся женой Воеводы. Такой полагался возок или хотя бы девка-служанка для сопровождения. Но Марина шла пешком, чеканя шаг.

«Я иду не как барыня, — думала она, пряча замерзшие руки в длинные, свисающие рукава шубки. — Я иду как ответчик. На допрос».

Вдруг из переулка, из-за угла почерневшего от времени забора, метнулась тень.

Женская фигура в сером, убогом платке.

Марина отшатнулась, внутренне сжавшись (рефлексы большого города приучили ждать беды в подворотнях).