Она прошла мимо возов с мукой. Та же история. Остатки сладки, и цены кусаются, как цепные псы.

В дальнем углу, у огромного костра, разведенного прямо на снегу, грелись обозники.

Дальнобойщики средневековья. Люди, которые знали о товарообороте всё, потому что тащили его на своих горбах и санях.

Марина подошла к огню.

Мужики замолчали, косясь на странную женщину. Вишневый воротник, прямая спина, внимательный, не бабий взгляд.

— Мир вам, труженики кнута и колеса, — Марина достала из кармана тулупа горсть монет.

Небрежно подбросила серебряную чешуйку на ладони. Металл тускло блеснул в свете костра.

— Вопрос есть. Деловой.

Самый старший, бородатый дед в шапке, похожей на приплюснутый стог сена (дядя Прохор), сплюнул в огонь.

— Спрашивай, красавица, коль не шутишь.

— У кого в этом городе склады полные? — Марина смотрела ему в глаза. — Купцы пустые, бояре сами жрут. А мне мед нужен. Много. И корень сушеный. Кто осенью всё под себя подгреб и не продал?

Прохор прищурился. Он оценил и вишневое сукно, и серебро, и хватку.

— А тебе зачем, вдова? Торговать али для себя?

— Дружину кормить надо. Казенная надобность. Заказ Воеводы.

Обозники переглянулись. Слово «Воевода» здесь уважали больше, чем «Царь».

— Ну, коли Глебу Силычу… — Прохор почесал бороду пятерней. — К чернецам иди. В монастырь Святого Саввы, что на горе.

— К монахам? — переспросила Марина.

— К ним, иродам, — кивнул возчик со злой усмешкой. — Им же, почитай, со всей округи десятину везут. Кто зерном, кто медом, кто холстами. У них там, в подклетях, добра — горы. Гниет, а не продают. «Божья, мол, казна, на черный день». Тьфу! Собаки на сене.

— И мед у них есть?

— И мед, и воск, и черта лысого в ступе. Они ж жадные, всё гребут. Даже сорняк вдоль реки их послушники косят и сушат.

— Сорняк? — Марина напряглась, как гончая, взявшая след. — С синим цветком? Жесткий такой?

— Ну. Петров батог. Говорят, от живота помогает, а по мне — так сено сеном. Стога у них там этого добра.

Марина сжала монету в кулаке и протянула её Прохору.

— Спасибо, отец. Ты мне сейчас очень помог. Выпей за здоровье Воеводы.

Она развернулась и пошла прочь от костра, чувствуя спиной провожающие взгляды.

Пазл сложился.

Монастырь.

В глазах обывателя — это храм молитвы и обитель духа.

В глазах Марины — это огромный логистический хаб с нулевой оборачиваемостью товара. Склады забиты неликвидом (старым медом) и сырьем, ценность которого они не понимают (цикорий).

— Значит, идем раскулачивать святых отцов, — прошептала она, глядя на белые стены монастыря, возвышающиеся над городом как крепость. — Коммерчески раскулачивать. И кажется, я знаю, кто нам в этом поможет.

Она вспомнила Варлаама. Того самого, который пил её «постный» кофе и хвалил его за горечь.

— Если ты не можешь победить монополиста, — усмехнулась Марина, поправляя золотую тесьму на груди, — стань его эксклюзивным дистрибьютором.

Монастырь Святого Саввы возвышался над городом белым каменным айсбергом. Стены его были толстыми, ворота — дубовыми, окованными черным железом.

Это была крепость.

И, как отметила про себя Марина, это был единственный в округе агрохолдинг полного цикла, способный обеспечить бесперебойные поставки сырья. У них были земли, крестьяне, склады и налоговые льготы. Мечта, а не бизнес-модель.

Марина поправила высокий ворот своего вишневого платья.

Сегодня она шла не молиться. Она шла на переговоры уровня B2B.

На фоне ослепительно белого снега и серых, суровых монастырских стен она в своем сукне цвета венозной крови выглядела вызывающе. Яркое, горячее пятно жизни на фоне ледяной аскезы.

Она прошла через Святые ворота.

Двое монахов с метлами замерли, провожая её взглядами. В них читалось не благочестие, а гремучая смесь суеверного ужаса и мужского интереса. Женщина. Здесь. Да еще такая.

Марина не опустила глаз. Она шла по прямой траектории к игуменскому корпусу.

— К отцу Варлааму, — бросила она привратнику, не останавливаясь. — По делу казенной важности. От Воеводы.

Имя Глеба сработало как универсальный ключ. Тяжелая дверь скрипнула, пропуская её в полумрак коридоров.

В келье настоятеля пахло старым воском, ладаном и кислым духом квашеной капусты. Окно было крошечным, как бойница; света едва хватало, чтобы разглядеть аналой и темный лик в углу.

Сам игумен сидел за столом, заваленным свитками и приходно-расходными книгами. При виде Марины он не встал. Его глаза, глубоко посаженные, сверкнули из-под кустистых бровей недобрым огнем.

— Ты? — голос его был сухим, как треск пергамента. — Здесь? Не боишься, что своды рухнут от такой дерзости, жена?

Марина спокойно подошла к столу. Она не перекрестилась на икону (чем вызвала нервный тик у игумена), но поклонилась — с достоинством, как равный равному.

— Стены у вас крепкие, отче. На века строили. А вот крыша на трапезной течет. Я видела черные потеки на стене снаружи. Стропило гниет. Если весной не перекрыть — рухнет.

Варлаам насупился. Удар был точным. Хозяйство монастыря трещало по швам, денег вечно не хватало, несмотря на богатые земли.

— Не твоего ума дело, вдова. Зачем явилась? Искушать?

— Я пришла не искушать, а жертвовать. И покупать.

Марина положила руки в перчатках на край стола.

— Мне нужен мед, отче.

Варлаам фыркнул, возвращаясь к своим свиткам.

— Мед? На торгу ищи. У нас пост, излишков не держим.

— Мне не нужен свежий мед. И дорогой не нужен. Мне нужен старый. Прошлогодний, а лучше — трехлетний. Тот, что в бочках в дальнем подклете окаменел, засахарился так, что ложку сломаешь. Тот, что купцы не берут, а выкинуть жалко.

Глаза монаха сузились.

В монастырских подвалах действительно стояли десятки пудов старого меда — «каменного», как его называли. Товарный вид потерян, есть невозможно, место занимает. Мертвый груз на балансе. Неликвид.

— И еще, — продолжила Марина, видя, что клиент «теплый». — Корень Петров. Голубой цветок, что у вас вдоль реки и забора как сорняк растет. Вы его сушите, я знаю. Мешками лежит.

— Цикорий? — Варлаам брезгливо скривился. — Горький корень. Мы его нищим даем, когда живот крутит. Зачем тебе сорняк?

— Для смирения плоти, отче, — Марина позволила себе легкую, едва заметную усмешку. — Вы же сами пробовали. Варю из него постное питие. Горькое, черное, мысли от блуда отвращающее. Хочу народ от хмельного отвадить.

Варлаам смотрел на неё с подозрением. Он искал подвох. Не может эта женщина в вишневом бархате, пахнущая так, что в келье воздух сгустился, варить пойло для бедняков.

Но Марина сделала следующий ход. Шах и мат.

Она достала из широкого рукава тяжелый кожаный мешочек. Развязала шнурок.

Высыпала на темное, изъеденное жучком дерево стола горсть серебра.

Монеты, полученные от Глеба, легли весомым аргументом. В полумраке кельи серебро сияло ярче, чем оклад иконы.

— Здесь хватит на новую крышу, отче. И на масло для лампад. И на свежий тес.

Варлаам перевел взгляд с её лица на деньги. Его кадык дернулся.

Жадность (праведная, конечно, ради обители!) боролась с неприязнью к этой женщине.

Жадность победила нокаутом в первом раунде.

— Весь старый мед? — переспросил он, не прикасаясь к монетам, но уже мысленно их пересчитывая.

— Весь. Под метелку. И весь сушеный корень, что есть в запасах.

— Забирай, — буркнул он, пряча руки в широкие рукава рясы, чтобы не выдать дрожи. — Мед в дальнем леднике, корень в сушильне. Но людей своих присылай. Моим инокам срамно с тобой возиться. И чтобы духу твоего тут не было до вечерни.

Марина сгребла невидимую пыль со стола — жест закрытия сделки.

— Благодарствую, отче. Бог воздаст вам за хозяйственность. А я пришлю возчиков. Сразу три подводы.

Она развернулась и пошла к выходу. Спина прямая, шаг твердый, пружинистый.