Там она жила в мире кофе, но кофе часто становился просто цифрой в Excel-таблице. Она тонула в операционке, переставая видеть гостей за экраном смартфона.

Здесь она варит суррогат из корня сорняка в помятом медном ковшике.

Но здесь каждая чашка — это событие. Это магия, меняющая реальность. Здесь люди смотрят на пенку не как на должное («почему так долго?»), а как на чудо.

«Я скучаю по стабильному давлению в 9 бар, горячему душу и своей кофемолке Mahlkönig, — призналась она себе, глядя на ледяные узоры. — Но я не скучаю по той бессмысленной суете. Там я продавала кофеин. Здесь я продаю надежду».

Она доела хлеб. Стряхнула крошки в ладонь (выкидывать хлеб — грех).

Взгляд стал деловым. Ностальгия по профессиональному оборудованию — это хорошо, но сегодня у неё sold out на пряники, а печь еще холодная.

Марина подошла к полатям, где под потолком, в самом теплом месте, сопела помощница.

— Подъем, смена! — громко сказала она, хлопнув в ладоши. — Вставай, Дуня. Сегодня мы покажем этому городу, что такое настоящее гостеприимство.

Дуняша завозилась, свешивая лохматую голову с настила.

— Матушка?.. Светает уж?

— Светает, Дуняша. Рождество на пороге. И клиенты тоже.

Тишина в избе была натянутой, как тетива перед выстрелом. Пахло гвоздикой, остывающим ржаным тестом и тревожным ожиданием.

Марина стояла у своего стола, машинально натирая и без того зеркальный медный ковш. Дуняша забилась в самый дальний угол, к курам, прижимая к груди ухват, словно это была винтовка Мосина, способная остановить танк.

— Придут, матушка? — шепотом спросила она, стуча зубами. — Коляда ведь. Страшная ночь.

— Придут, Дуняша. Это наша аудитория. Главное — грамотно управлять потоком.

Сначала пришел звук.

Это был не благостный звон церковных колоколов. Это был хаос.

Гул нарастал, как приближающийся товарный состав. Свист, улюлюканье, грохот палок о пустые ведра, звон бубенцов и пьяный, утробный вой, от которого стыла кровь в жилах.

— Началось, — выдохнула Марина, сжимая рукоять ковша.

БАМ!

Дверь не открылась — она распахнулась от удара ногой, с грохотом впечатавшись в стену.

В избу ворвался не просто холод. Ворвался ледяной ураган, мгновенно выстужая нагретое пространство, смешивая уютный запах корицы с резким духом мороза, перегара и сырой, прелой овчины.

— Сею, вею, посеваю! С Колядой поздравляю! — заорали десятки луженых глоток.

Они ввалились внутрь пестрой, кошмарной лавиной.

Маски. Страшные, грубые личины из бересты с прорезанными дырами вместо глаз. Вывернутые наизнанку тулупы, делающие людей похожими на зверей-мутантов. Рога, примотанные бечевками. Коза с деревянной челюстью, которая щелкала: клац-клац. Черт с хвостом из грязной пакли. Смерть с набеленным мукой лицом и косой из старой тряпки.

— На счастье! На богатство! На приплод!

Чья-то рука широким жестом швырнула горсть зерна. Сухой, жесткий овес застучал по идеально вымытому полу, закатываясь в щели, застревая между половицами.

«Клининг, — процедила Марина про себя, глядя, как мусор покрывает её стерильную зону. — Тройной тариф за уборку после корпоратива».

Толпа плясала, орала, требуя угощения. Но Марина смотрела не на Козу. Она смотрела в центр вихря.

Там, расталкивая ряженых, двигалась гора.

Медведь.

Огромный мужик, закутанный в настоящую медвежью шкуру с головой. Шкура была старой, пыльной, пахла псиной и затхлым салом. Он не плясал. Он шел напролом, как танк на баррикады.

— Угощения давай! — проревел Медведь. Голос глухо бился в маске, но интонации были до боли знакомыми — наглыми, хозяйскими.

Он качнулся, «случайно» задев бедром новую лавку-чурбак. Тяжелый пень пошатнулся и с грохотом повалился на бок. Толпа одобрительно загоготала. Медведь сделал еще шаг. Его плечо, обшитое свалявшимся мехом, нацелилось на полку с глиняными кружками.

— Нет! — взвизгнула Дуняша, бросаясь наперерез и подхватывая полку, с которой уже посыпались черепки.

Марина вышла из-за стойки.

В своем новом вишневом наряде она казалась яркой вспышкой на фоне серых шкур. Спина её была прямой, как лом, а взгляд — холоднее, чем воздух с улицы. Она встала прямо у него на пути.

— Стоп, — сказала она тихо.

В общем гаме её голос не был слышен, но её поза — поза человека, который не боится зверя, — заставила передних ряженых затихнуть.

Медведь навис над ней. Из разверстой пасти маски несло дешевой сивухой так, что резало глаза.

— Вина! — рявкнул он, брызгая слюной. — Вина давай, ведьма! А то печь по кирпичу разнесу! У нас право есть! Коляда!

Марина подняла голову. В прорези маски она увидела налитые кровью, злобные глазки. Это был не праздник. Это был рейдерский захват под прикрытием фольклора.

— Вина нет, — отчетливо, разделяя слоги, произнесла она. — Здесь хмельным не торгуют.

Она протянула руку к столу.

Там, в миске, лежали «черные пряники» — твердые, как гранит, глянцевые шайбы жженого сахара. Рядом дымился кувшин. В нем был заварен особый «Зверобой» — цикорий, в который Марина, не жалея, сыпанула черного перца и сухого имбиря. Тройная доза. Чистый огонь.

— Но для Медведя… — Марина улыбнулась, и эта улыбка была страшнее оскала их деревянной Козы. — У нас есть особое угощение.

Она действовала молниеносно.

Левой рукой схватила самый большой, самый твердый пряник.

— На, Мишка, закуси!

Она с силой впихнула каменный диск прямо в открытую пасть маски. Медведь инстинктивно дернулся, пытаясь выплюнуть, но пряник встал колом поперек горла.

— И запей!

Марина поднесла большую глиняную кружку к его рту и, не давая опомниться, плеснула внутрь горячее, черное варево.

Жидкость попала в глотку. Эффект был мгновенным.

Кипяток плюс капсаицин плюс сухие крошки жесткого пряника. Это был гастрономический напалм.

— Гхы… Кха!!! — Медведь задохнулся.

Он замахал лапами, роняя бутафорскую булаву. Внутри шкуры раздался звук, похожий на кашель простуженного моржа.

— А-а-а! Жжет! — заорал он уже своим, не измененным голосом, срываясь на визг. — Воды! Сука! Горю!

Он рванул с себя тяжелую, душную голову-маску. Шкура упала на пол грязной кучей.

Под ней оказалось багровое, мокрое от пота, перекошенное лицо.

Потап.

Кабатчик стоял, выпучив глаза, хватая ртом воздух, по подбородку текла черная струйка перечного цикория.

В избе повисла звенящая тишина. Ряженые опустили дудки. Даже Коза перестала щелкать челюстью.

— Гляди… — раздался изумленный голос из задних рядов. — Это ж Потап!

— И правда! Кабатчик!

— Эк его… в медведи записали!

— Свой кабак пропил, теперь побираться пошел? — захохотала Смерть (под маской оказался молодой подмастерье кузнеца).

Смех вспыхнул как порох. Жестокий, народный смех.

— Ай да Медведь! Ай да Потап!

— Не рычи, Потапка, а то ведьма еще перцу поддаст!

Потап стоял, пунцовый уже не от перца, а от унижения. Смех бил его больнее плети. Его авторитет, который он строил годами на страхе, долгах и водке, рушился прямо сейчас, под хохот толпы в этой чертовой избе, пропахшей корицей.

Он сплюнул на пол черную слюну. Зыркнул на Марину взглядом, полным бессильной ненависти, и, толкая ряженых локтями, бросился к двери.

— Дорогу медведю! — улюлюкали ему вслед. — Гляди, как драпает!

Марина стояла посреди избы, сжимая пустую кружку. Она чувстовала, как мелко дрожат колени под юбкой, но подбородок держала высоко. Это была победа. Публичная.

Она подняла кружку вверх, как кубок победителя.

— Представление окончено! — громко, перекрывая гул, объявила она. — А теперь — угощение! Кто не боится моего «Зверобоя»? Кто хочет огня внутри, а не снаружи?

Толпа замерла, переводя дух.

— Первая чарка — даром! — добила Марина.

Толпа взревела, но теперь в этом реве не было угрозы. Была жажда халявы и веселья.