Гаврила окинул избу цепким взглядом оценщика. Задержался на чистом полу, на медной утвари, на столбиках серебра (Марина даже не подумала их прикрыть).
— Бог в помощь, вдова, — проскрипел он голосом, похожим на звук плохо смазанной телеги. — Торговля, гляжу, бойкая. Серебро рекой течет.
— На жизнь хватает, Гаврила Петрович, — спокойно ответила Марина, не вставая. Она продолжала перебирать монеты. — С чем пожаловали?
Гаврила прошел к столу, положил свиток. Его пальцы были черными от въевшихся чернил. Грязные ногти царапнули чистое дерево столешницы.
— А пожаловал я с вестью, — он ухмыльнулся, и ухмылка эта была пакостной. — Воевода-то наш, Глеб Всеволодович, отбыл. Далече отбыл. Теперь мы в городе власть. Дьячья изба.
Он наклонился ближе, обдав Марину запахом прокисших щей.
— А у тебя, голубушка, непорядок в делах. Торговлю ведешь, а в реестре не значишься. Налог в казну не плачен. Да и людишки болтают… — он понизил голос, — колдовством промышляешь. Зельем черным поишь. Уж не ведьма ли?
Стражники у двери переступили с ноги на ногу, звякнув кольчугами. Это был классический наезд. «Крыша» уехала — плати или закроем. Марина медленно подняла на него глаза. В них не было страха. В них был холодный блеск топ-менеджера, который видит перед собой некомпетентного аудитора.
— Налог, говорите? — переспросила она. — А вы знаете, Гаврила, что мое предприятие выполняет Гособоронзаказ?
Гаврила моргнул. Слово было незнакомым, но звучало страшно.
— Чего выполняет?..
— Заказ для дружины воеводы. Стратегический запас. — Марина положила ладонь на столбики серебра. — Вот эти средства — это не прибыль. Это подотчетные казенные деньги, выделенные на снабжение армии. У меня и расписка есть. Лично Глебом Всеволодовичем подписанная. Хотите оспорить решение воеводы?
Гаврила поперхнулся. Спорить с воеводой, даже уехавшим, было чревато. Но жадность была сильнее.
— Так то воевода… А торговое место? А сырье? Откуда дровишки, вдова? Поди, контрабанда?
— А сырье у меня, — Марина сделала паузу, наслаждаясь моментом, — церковное.
Она достала из ящика стола берестяную грамоту, скрепленную сургучной печатью с изображением креста.
— Вот договор с игуменом Варлаамом. Монастырь Святого Саввы поставляет мне мед и травы. Мы с обителью — партнеры.
Она подалась вперед, глядя прямо в бегающие глаза дьяка.
— Вы, Гаврила, хотите с монастырского товара налог спросить? С церковной десятины долю требуете? Рискнете святым отцам предъявить? Варлаам человек крутой, он и анафеме предать может.
Гаврила побледнел. Его маленькая бюрократическая вселенная пошатнулась. С одной стороны — воевода с мечом. С другой — игумен с крестом. А посередине — эта баба в вишневом, которая жонглирует ими, как яблоками.
— Так я ж… Я ж по закону… — забормотал он, отступая. — Порядок должен быть… Реестр…
Марина поняла: клиент созрел. Пора закрывать сделку.
Она взяла со стола одну монету. Крупную. Серебряную.
Звонко щелкнула ею по дереву. Монета, вращаясь, проехала через весь стол и остановилась прямо у чернильных пальцев Гаврилы.
— Порядок — это святое, Гаврила Петрович, — голос Марины стал мягким, вкрадчивым. — Мы ведь люди цивилизованные. Зачем нам ссориться?
Она кивнула на монету.
— Вот. Внесите в кассу. Как благотворительный взнос на нужды канцелярии. Купите себе чернил хороших, бумаги белой. А то пишете на ошметках, глаза портите.
Гаврила накрыл монету ладонью. Быстро, рефлекторно, как жаба ловит муху. Монета исчезла в широком рукаве.
— Благодетельница… — выдохнул он, и лицо его разгладилось. — Радеешь о казне…
— И еще одно, — Марина постучала пальцем по столу. — В реестре меня запишите. Негоже без учета работать.
— Запишем! В лучшем виде запишем! — закивал Гаврила. — Как купчиху второй гильдии…
— Нет, — оборвала Марина. — Какая я купчиха? Я людей кормлю, силы восстанавливаю. Пиши: «Лекарь». Или «Травница».
— Лекарь? — удивился дьяк.
— Лекарь. У лекарей налог втрое меньше, и пошлин торговых нет. Правильно я помню Судебник?
Гаврила пожевал губами. Уловка была наглой. Но серебро в рукаве грело запястье.
— Правильно, матушка. Есть такая статья. Помощь страждущим и убогим. Льготная категория.
Он поклонился. Низко, подобострастно.
— Запишем лекарем. Мир вашему дому, Марина… э-э… свет-Ивановна.
Он попятился к двери, махнул стражникам. Те, громыхая железом, вывалились в сени.
Дверь закрылась.
Марина откинулась на спинку стула и глубоко выдохнула.
Она только что купила городского налоговика за одну монету и перевела свой бизнес в офшорную зону прямо в центре города.
Марина вышла на крыльцо, поправляя воротник своего вишневого платья.
За её спиной семенила Дуняша, прижимая к груди берестяной туесок с «ссобойкой» и свитком для записей. Пусть писать она не умела, но вид имела деловой. Путь лежал на Слободу — ремесленный район за рекой.
Раньше, когда Марина шла по этим улицам в старом зипуне, она была невидимкой. Серая тень, одна из сотен вдов. Сегодня все было иначе.
— Здравия, матушка Марина Игнатьевна! — поклонился ей купец, торгующий рыбой.
— Бог в помощь, хозяйка! — гаркнул водовоз, уступая дорогу.
Марина ловила на себе взгляды. В них не было прежней жалости. В них была смесь любопытства и уважительного страха.
Шепотки летели вслед, как сухие листья:
— … та самая, что Потапа извела…
— … слыхали? Дьяка Гаврилу приручила, он теперь у неё с руки ест…
— … говорят, Медведя заломала одним пальцем…
— … сильная баба. У нее воевода в друзьях ходит.
Марина шла, держа спину прямой, как мачта. Она чувствовала эту перемену кожи. Теперь она была не объектом городской среды, а ее субъектом. Игроком.
Плотницкая слобода встретила их визгом точильного камня и запахом свежей стружки.
Зимой строительство замирало, но мастера не сидели без дела: точили топоры, резали ложки, плели корзины. Мужики сидели у своих изб, курили трубки, лениво переругивались. Марина направилась к самой добротной избе-пятистенку. Резные наличники, крыльцо высокое, крыша крыта лемехом, а не соломой. Здесь жил Микула — староста плотницкой артели.
Сам хозяин, кряжистый мужик с бородой лопатой, сидел на ступенях, правя лезвие топора оселком.
Увидев женщин, он не встал. Только прищурился.
— Чего тебе, вдова? — спросил он лениво. — Полку прибить? Или дверь перекосило? Мои орлы по мелочам не размениваются, иди к подмастерьям.
Марина остановилась в трех шагах.
— Не полку, Микула. Перестройку.
— Чаво? — плотник перестал шоркать камнем.
— Мне нужно расширить окна в избе. Срубить простенок. Поставить новые перегородки. И сделать мебель. Много мебели.
Она сделала паузу.
— Сроку — три дня.
Микула поперхнулся дымом. Потом расхохотался — гулко, обидно.
— Три дня? Зимой? Окна рубить? — он обернулся к своим мужикам, которые уже подтянулись послушать. — Слыхали? Барыня белены объелась! Зимой сруб не трогают, он свилеват. Жди весны, вдова. Ищи дураков.
Марина не улыбнулась. Она медленно, демонстративно достала из рукава тяжелый, туго набитый кошель. Подбросила его на ладони.
Звяк.
Звук серебра сработал лучше любого крика. Смех на крыльце оборвался.
— Оплата сдельная, — произнесла Марина сухо. — Серебром. Плюс премия за скорость.
Она спрятала кошель обратно.
— Но если ты, Микула, боишься работы или стар стал… что ж. Пойду к костромским. Вон там, за рекой, их артель встала. Говорят, они парни хваткие, шустрые. И голодные.
Лицо Микулы изменилось. Упоминание конкурентов — да еще и «костромских», вечных соперников, — ударило по больному.
— Костромские? — он поднялся, отложив топор. — Да у них руки из… кхм. Кривые у них руки. Они тебе так нарубят — изба по бревну раскатится.
— Зато они не смеются над заказчиком, — парировала Марина. — Так мы договариваемся, или я иду дальше?
