Это было похоже на карту подземных коммуникаций.

Или на сосудистую сетку.

Или на нейронную сеть.

А в центре, в жирном черном круге, был нарисован Глаз. Не человеческий — вертикальный зрачок.

— Он рисует это без остановки, — тихо, почти шепотом сказал Дьяк. — Уже десять листов извел. И при этом улыбается. Страшно так улыбается, одними губами, а глаза мертвые.

— Это грибница, — прошептала Марина, проводя пальцем по черной линии (знание биологии XXI века проснулось мгновенно). — Или корневая система. Смотрите, Феофан Игнатьевич. Вот узлы. Вот связи. Это сеть.

— Сеть… — повторил Дьяк, пробуя слово на вкус. — Ловчая сеть?

— Связная. Как… как дороги под землей.

Она подняла на него глаза.

— Он показывает нам, что они связаны. Все они.

— Вот и я думаю, — кивнул Дьяк, и в его голосе прорезалась сталь. — Что ходы это. Только где? Под нами? Или в лесу?

Он наклонился к ней через стол.

— Воевода сейчас занят. Дружину строит, стены проверяет, мужиков с лопатами гоняет. Ему не до загадок, он воин, ему всё рубить надо. А нам с тобой, Марина, придется спуститься в подвал. В поруб.

— Зачем? — холодок пробежал по спине.

— Ты лекарь. Ты говорила про «разум». Ты сказала, что он — сосуд.

Дьяк свернул бересту.

— Я хочу, чтобы ты на него посмотрела. Трезвым глазом. Может, он еще чего… нарисует. Или скажет. Ты ведь хочешь понять, откуда эта дрянь лезет? Или будешь ждать, пока она у тебя под полом прорастет, как плесень?

Марина посмотрела на свою чашку. На дне осталась гуща — черная, вязкая, похожая на ил.

Выбора не было. Врага нужно знать в лицо. Даже если у этого лица нет глаз.

Она допила кофе одним глотком, проглотив осадок.

— Я иду, Феофан Игнатьевич.

Она встала.

— Дуня, подай мою сумку. И… Игнат мне вчера нож подарил, трофейный. Давай его сюда.

Дьяк одобрительно хмыкнул.

— Правильно. И того… огня своего возьми. И спирта. Чую я, там нечисто. Не как в тюрьме пахнет. А как в могиле.

В подвале (в «порубе», как называли его местные) было холодно той могильной, липкой стылостью, которая пробирает не до костей, а сразу до души. Стены здесь плакали конденсатом, пахло старой мочой, гнилой соломой и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Факел в руке Дьяка трещал, выхватывая из темноты грубую каменную кладку и скрюченную фигуру в углу.

Пленника распяли на дыбе. Не на вытяжку, чтобы рвать суставы, а просто жестко зафиксировали руки и ноги кожаными ремнями, чтобы не дергался. Он не сопротивлялся. Он висел тряпичной куклой, и только голова его ритмично, монотонно моталась из стороны в сторону.

Тук-тук. Тук-тук. Затылком о дерево.

Марина остановилась в паре шагов.

Ей было страшно. Не так, как в лесу с факелом, а иначе — брезгливо и тошнотно. Инстинкт самосохранения орал: «Беги! Это заразно!». Но она заставила себя включить «режим врача».

— Мне нужен свет, Феофан Игнатьевич. Ближе.

Она достала из сумки плотный льняной платок, сложенный вчетверо, повязала на лицо, закрыв нос и рот. На руки натянула кожаные перчатки, густо смазанные гусиным жиром (наивная, но хоть какая-то защита от пор проникновения).

— Открывайте, — кивнула она палачу — мрачному, безмолвному детине в красной рубахе с закатанными рукавами.

Палач рванул ворот кафтана пленника. Ткань с треском лопнула, обнажая цыплячью грудь и шею.

Марина шагнула ближе и едва сдержала рвотный позыв. Запахло сырой землей и плесенью.

Кожа несчастного была бледной, почти прозрачной, как пергамент, натянутый на кости. А под ней…

Вдоль шеи, там, где билась сонная артерия, вздулся уродливый, извилистый бугор. Он пульсировал, но не в такт сердцу. Он жил своей жизнью, медленно перекатываясь под кожей.

Марина присмотрелась.

Это была не вена. Это были белые нити.

Под тонкой кожей медленно, лениво шевелилась белая, волокнистая субстанция, похожая на корни плесени или густую паутину, проросшую в мясо.

— Господи Исусе… — прошептал Дьяк у неё за плечом, осеняя себя крестом. — Что это? Глист бесовский?

— Хуже, — глухо сказала Марина сквозь платок. — Это… подселенец. Живая гниль.

«Симбионт. Паразит. Мицелий», — билось в голове.

Она достала из сумки маленький серебряный скребок (из маникюрного набора, который берегла как зеницу ока) и кусок прозрачной слюды, взятый у печника.

— Держите его голову. Крепко. Не дайте укусить.

Палач, скривившись, схватил пленника за сальные волосы и запрокинул голову назад. Тот вдруг открыл глаза.

Зрачков не было. Глазные яблоки затянуло белесой, мутной пленкой, словно катарактой.

— …пить… — прошелестели разбитые, сухие губы. — …сухо… земля трескается…

Марина быстрым, точным движением соскребла немного белой слизи, проступившей в углу рта пленника.

Намазала на слюду.

— …земля горячая… корни сохнут… дайте воды… — бормотал пленник. Голос его был скрипучим, «множественным», словно говорили сразу двое или трое, перебивая друг друга.

Марина отошла к столу, где горела толстая восковая свеча.

— Смотрите, Дьяк.

Она поднесла слюду к огню, но не грела, а просто осветила на просвет.

Слизь дрожала. Мельчайшие белые волокна тянулись друг к другу, пытаясь сплестись в узор, восстановить структуру даже вне тела.

— Видите нити? — спросила Марина. — Это как плесень на хлебе. Споры. Семена. Они попадают внутрь — через дыхание или кровь — и прорастают. Они оплетают жилы, забираются в голову. И человек становится… куклой.

— Одержимым, — жестко сказал Дьяк.

— Можно и так сказать. Только бес этот — живой. Он ест и растет.

Она достала флягу со спиртом.

— Проверим его природу.

Одна капля спирта упала на слюду.

Эффект был мгновенным. Слизь зашипела, скукожилась и почернела, выбросив струйку едкого дыма. Она умирала.

И в ту же секунду, синхронно, пленник на дыбе выгнулся дугой и завыл.

Это был не человеческий крик боли. Это был визг существа, которое жгут изнутри. Звук, от которого лопались сосуды в глазах.

Марина вздрогнула, чуть не выронив слюду.

— Связь, — быстро сказала она, глядя на корчащееся тело. — Если больно малой части — больно и большому телу. Они связаны. Как пальцы на одной руке.

«Коллективный разум. Рой. Если мы нашли солдата — значит, где-то есть Королева».

Пленник обмяк, тяжело дыша. Изо рта снова потекла пена.

Дьяк вытер холодную испарину со лба рукавом. Он видал пытки, но такое пробирало даже его.

— Ты сказала «пить», — напомнил он, глядя на Марину цепким, тяжелым взглядом. — Он просил воды. Все время просит.

— Любой плесени нужна влага, чтобы размножаться, — Марина сняла повязку с лица. Ей вдруг стало невыносимо душно в этом подвале. — Сейчас зима. Мороз сдерживает их рост, сушит воздух. Они спят или вялые. Но…

Она посмотрела на карту, нарисованную углем на стене камеры. Эти хаотичные, переплетенные линии.

— Скоро весна, Феофан Игнатьевич. Через две-три недели начнется оттепель. Снег растает.

— И вода пойдет в землю, — закончил за неё Дьяк. Лицо его стало цвета пепла. — В колодцы. В ручьи. В погреба.

— Если Источник — их Гнездо — находится где-то, где есть грунтовые воды… — Марина не договорила.

Картина была ясна и ужасна. Как только талые воды разнесут споры по водоносному слою, заразится весь город. Не через укусы. Просто через глоток воды из ковша.

Эпидемия. Мор. Конец.

Дьяк подошел к стене с рисунком.

Он долго, молча смотрел на линии, которые чертил безумец. Водил пальцем по воздуху, повторяя изгибы.

— Ты говорила, это корни? — спросил он.

— Похоже на то. Или на жилы.

— Нет, лекарка. Это не корни.

Дьяк ткнул пальцем в центр «паутины», где был нарисован круг с глазом.

— Видишь эти своды? Это план.

— План чего?

— Старых Костниц.

— Костниц? — переспросила Марина.

— Под холмом, на котором церковь стоит, есть пещеры карстовые. Пустоты древние. Мы их заложили камнем лет пятьдесят назад, когда фундамент собора осел. Туда свозили кости со старых погостов, когда места не хватало.