— Еда.

— Ты не умеешь готовить.

Она морщится.

— Я знаю. Но ты любишь поесть. И я хотела… ну, я хотела извиниться. И сделать что-то… ну, дать тебе что-то... что тебе понравится.

От того, как она колеблется, у меня немного теплеет на сердце. Раньше я никогда не видел ее такой. Никогда не видел ее такой… уязвимой. И тот факт, что она показывает мне эту сторону себя с целью извиниться передо мной, является неоспоримым доказательством того, что она действительно говорит искренне.

Поставив бутылку виски на пол рядом с собой, я протягиваю руку и беру миску из ее все еще протянутых рук. В еду воткнута вилка. Это похоже на пасту. Вот только длинная лапша разломана на мелкие кусочки. Что является абсолютным кощунством.

Накалывая несколько кусочков на вилку, я подношу их ко рту и ем.

Я чуть не давлюсь. Кашляя, я заставляю себя проглотить кусочек. Она что, высыпала в кастрюлю целую банку соли?

Рядом со мной Кайла корчит гримасу и немного ерзает на полу.

Не сводя с нее взгляда, я выпиваю еще немного виски, чтобы перебить привкус соли, и только потом говорю:

— Это ужасно.

На ее лице появляется извиняющееся выражение.

— Серьезно. — Я приподнимаю бровь, глядя на нее. — Ты пытаешься извиниться или отравить меня?

В ее глазах вспыхивает тревога, и она открывает рот, чтобы, несомненно, еще раз извиниться и заверить меня, что не пытается меня отравить.

Затем она замечает улыбку на моих губах.

И из ее горла вырывается смешок. С улыбкой на губах она легонько толкает меня в плечо, а затем снова поворачивается к окну. Ее нога придвигается чуть ближе к моей.

— Я говорила искренне, — говорит она, вглядываясь в темную ночь за окном. — Мне правда жаль.

Я ставлю миску с переваренной и пересоленной пастой на пол.

— Я не это имела в виду, — продолжает она. — Я просто сорвалась. Я выросла с ощущением, что на меня всегда возлагают столько надежд, поэтому я воспользовалась этим и понадеялась, что это заденет тебя так же сильно, как задело бы меня. Но на самом деле я не это имела в виду.

Несколько секунд она теребит подол своей рубашки.

— На самом деле, — продолжает она, а затем, наконец, переводит взгляд на меня. — Это не вся причина. Я сказала все это также потому, что завидовала.

Мои брови в замешательстве приподнимаются.

— Чему?

— Я завидовала тому, что у тебя есть. — Она глубоко вздыхает и проводит пальцами по волосам. — Тогда, в доме твоего брата, когда мы все были в гостиной, я была зла из-за похищения. Но еще я злилась из-за зависти. Я видела, как сильно они тебя любят, как сильно вы все любите друг друга, и я просто... тоже хочу такую семью.

— Разве у тебя нет...

— В любом случае, — перебивает она, отводя взгляд и прочищая горло, давая понять, что не хочет говорить об этом. — Вот почему я тебе все высказала в гостиной. Я была зла, расстроена и сгорала от зависти. И мне очень жаль.

Я не свожу взгляда с ее лица, пока она наконец не поворачивается, чтобы снова посмотреть на меня.

— Извинения приняты.

На ее прекрасном лице отражается облегчение.

Но я продолжаю:

— Если ты скажешь мне, что я такого сделал, что заставило тебя так сильно меня ненавидеть.

Она морщится. Подтянув ноги, она упирается локтями в колени и снова проводит руками по волосам. Затем опять поднимает голову и смотрит на меня. На ее лице появляется нечто среднее между гримасой и улыбкой.

— Я не ненавижу тебя, — говорит она. — На самом деле ты мне нравишься. Именно это и заставляет меня ненавидеть тебя.

Удивленный смешок вырывается из моего горла, и я хмуро смотрю на нее.

— Что это значит?

— Это значит, что ты мне нравишься как человек, но я все равно не хочу, чтобы ты был здесь.

— Ауч.

Она смеется, и в этом смехе есть что-то одновременно веселое и грустное. Еще раз вздохнув, она качает головой и опускает ноги обратно на пол.

— Просто… Мне не нужен телохранитель. Я хочу свободы.

Неприятные эмоции подкатывают к горлу, потому что я понимаю, прекрасно понимаю, о чем она говорит.

Но она, должно быть, неправильно истолковала выражение моего лица, потому что объясняет еще раз.

— Так что я ненавижу не тебя. А саму ситуацию. — Отчаяние наполняет ее прекрасные голубые глаза, когда она смотрит на меня. — Ты хоть представляешь, каково это — жить без права выбрать свою судьбу?

Мое сердце сжимается от боли, а горло перехватывает.

Черт, я никогда не думал об этом в таком ключе. Я даже не представлял, каково ей приходится. У нее практически нет личного пространства. За ней постоянно следят, проверяют, что она делает, с кем общается. Должно быть, это ее душит.

Быть ее телохранителем — мой билет к свободе. Но тем самым я лишаю ее свободы. По сути, я обмениваю ее свободу на свою.

Чувство вины пронзает меня насквозь.

— Да, — отвечаю я, и это слово звучит немного более натянуто, чем мне хотелось бы. — Да.

Но я все равно не могу уволиться. Мне нужно продержаться до конца семестра, чтобы у меня появилась возможность выбрать свое будущее. И даже если я уволюсь, мистер Эшфорд просто наймет кого-то другого, так что в жизни Кайлы все равно ничего не изменится.

Так что об уходе не может быть и речи. Но я могу кое-что сделать.

— Прости, — говорю я.

Она удивленно моргает.

— За что?

— За то, что был придурком. За то, что намеренно держался ближе, чем следовало, чтобы обеспечить твою безопасность. Я профессионал в своем деле. Мне не нужно стоять у тебя над душой, чтобы защитить. — Я толкаю ее ногу своей и слегка улыбаюсь. — Послушай, я не могу уволиться. Твой отец просто наймет кого-нибудь другого. Но я обещаю, что с этого момента буду давать тебе больше свободы.

Ее глаза сияют, как сверкающие звезды.

Это зрелище настолько прекрасно, что у меня чуть не замирает сердце.

— Правда? — говорит она с надеждой и в то же время с некоторой опаской. Как будто боится, что я возьму свои слова обратно.

Я киваю.

— Правда.

Ее улыбка сияет, как луна.

Озорная улыбка появляется на моих губах, когда я поднимаю палец вверх и добавляю:

— Если...

Она кивает, готовая согласиться с любым моим требованием.

— Что угодно.

— Если ты пообещаешь, что больше никогда не будешь так ломать макароны. — С блеском в глазах я качаю головой. — Это абсолютное кощунство.

Она смеется. Искренним, неподдельным смехом, который разносится по воздуху, как серебряные колокольчики.

И от его звука у меня замирает сердце.

Кайла

Моя душа наполнена светом. Она словно искрится энергией. После нашего вчерашнего разговора Джейс действительно сдержал свое слово. Сегодня во время всех моих занятий он держался на расстоянии, наблюдая за мной, но не давя.

Я, конечно, знаю, что он рядом. Но теперь я вижу его, только если ищу. Честно говоря, просто поразительно, как такой крупный человек, как он, может стать практически невидимым, если пожелает. И он действительно старается стать невидимым. Единственный раз, когда он вышел из укрытия и появился рядом со мной, это когда Лайонел попытался уговорить меня прогуляться с ним во время ланча. Через несколько секунд после того, как Лайонел положил руку мне на плечо, Джейс оказался рядом, нависнув над ним, как бог смерти.

Это так напугало Лайонела, что он даже подпрыгнул. После этого он быстро ушел, бросив на Джейса свирепый взгляд. Я же закатила глаза, глядя на Джейса, но, по правде говоря, мне было все равно.

Признаюсь, Лайонел иногда тоже меня немного выводит из себя. Я знаю, что нравлюсь ему и что он пытается флиртовать со мной, но мне это неинтересно. На самом деле, мне это совсем не интересно. Особенно с тех пор, как мои мысли все больше и больше стали возвращаться к мужчине, который бросает мне вызов, видит меня, понимает и помогает мне так, как никто другой.

Продолжая идти по улице, я инстинктивно оглядываюсь через плечо, высматривая его. Джейса.