За спиной у меня дверь открылась со скрипом да вошёл кто-то. А войдя, замер.

— Велька!

Я чуть потолок не прошибла. Батюшка! Обернулась — и матушка с ним!!! Ох ты ж надо ж так попасть! Вот верно говорят, стоит только из дома в половой тряпке на два шажка выскочить, тут-то и вся семья дальняя, и все друзья давние, и даже наречённый твой будущий явятся поглазеть.

— Ой, — сказала я и носом шмыгнула. — Какая встреча…

— Веля, ты в чём одета⁈ — заголосила матушка вместо приветствия, да на всю лавку. — А чумазая! Платок криво повязан! Да коли тебя такую женихи увидят, ты век замуж не выйдешь!!!

Верещала она, что набат: ежели какие женихи сейчас по улице бы прошли, даже меня не видамши, уже бы разбежались. Быстров с поставщиком аж замолкли, на неё уставившись. У меня же не только нос, а лицо всё покраснело, и хотела я не потолок пробивать, а сквозь пол провалиться, особливо когда Быстров на меня уставился.

— Это матушка моя, — пискнула я хрипло, ладонью указуя.

— Веля, ты на кого же нас покинула, стариков⁈ — вступил вторым голосом батюшка. — Мы тебя кормили, одевали, вырастили красавицей всем на зависть, а ты о нас и думать забыла? Водишься тут с какими-то… — он мотнул головой на купца и его поставщика и носом шмыгнул эдак брезгливо.

— А это батюшка, — довершила я представление.

— Всё понял, — сказал Быстров, глаза тараща. — Работа очень нужна. Убедила.

— Какая работа? — ахнул батюшка. — У этого, что ли?

— Будем знакомы, — прорычал Быстров. — Вакей Жарович, купец второй гильдии. С кем имею честь?

Батюшка только рот раскрыть успел, как сзади его подтолкнул кто-то. Оказалось, Чеснура.

— О, Велижана Изяславовна! Наконец-то нашёл вас! Поймали мы голубчика того, ровно как вы и сказали артефакт сработал! Надобно теперича в управу вам пройти да опознать крамолу. Не сей миг, но хоть через часок, а то потом староста по делам отъедет, а лучше б при нём?

— Его там чародеи хоть стерегут? — выпалила я и снова носом хлюпнула.

— Дак естесно! Ради него клетку особую припёрли из столицы, вы б видели! Вся из ведогня да рунами изрезанная.

— Веля, это ещё что за подсолнух? — встряла матушка, недобрым глазом Чеснуру оглядывая. — Нам таких тараканистых в зятьях не надо…

Я только рот открыла намекнуть, что она сама-то не многим лучше цветом вышла, но тут Чеснура вдруг как выпрямится, как плечи-то развернёт, и сразу видно стало кафтак управской да стать молодецкую.

— Стражник западной кончанской управы при исполнении! Гражданские, не мешайте ходу следствия!

— Ты что же, в крамолу вляпалась⁈ — рявкнул батюшка, да так, что все бусы в лавке зазвенели. — Вот только выпусти из-под надзору…

— Отставить разговорчики! — гаркнул на него Чеснура, отчего пара ниток бус аж с крючков свалилась. — Девица Горихвостова по делу важный свидетель и советник со стороны чародейской, давеча подсказала следствию методу поиска преступника опасного и за то вскорости получит от управного старосты личную благодарность!

— А так-то он ничего-о… — проятнула матушка, к Чеснуре приглядевшись. — Ты, добрый молодец, оклад какой имеешь? По службе преспективы каковы?

Чеснура стал лицом краснее собственных волос.

— Отставить брачевания!!! Нето сейчас за нарушение порядка общественного на исправительные работы отправлю, а то стараниями Велижаны Изяславовны у нас всех преступников в столицу забрали, работать некому!

Маменька преспективой такой подавилась, и Чеснура снова ко мне обернулся.

— В общем, вы это, барышня-чародейка, зайдите попозже, надо молодчика бы отправить туда ж. Мы так-то его опознали уже, по имени его настоящему, только ваше подтверждение нужно.

— А что за имя? — полюбопытствовала я и нос рукавом утёрла, ибо терять-то уж нечего.

— Само-то запаятовал, — Чеснура поскрёб в затылкой под тафьёй. — Да, знать, столичный бугор какой-то, тама в казначействе работал, да пару лет уж как в розыске всеземельном за воровство в особо крупных. Так-то вот. — И языком прицокнул. — Это ж приказчик столичный вот рассказал, приехал мигом, как мы того казнакрадца поймали.

— Какой приказчик? — встрепенулась я. А то уж очень у меня жизнь с одним приказчиком крепко связана оказалась…

— Так этот, глазастый такой, как его… Чудовин? Дивов? Ну про дичь там что-то…

— Чудин? — ахнула я.

— Точно! — обрадовался стражник. — Мы ж с ним вместе вас искать-то пошли, как в Школе вы не обнаружились, я вот нашёл, а он-то ещё по рядам бродит тута рядом…

Не слушая дальше, вылетела я из лавки, ног под собою не чуя.

Посреди торговых рядов, возле лавки с пряниками, стоял он. Держал под уздцы вороного жеребца — холёного, лоснящегося, с серебряной сбруей. Сам в алом опашне с золотыми разговорами, шапка высокая, мехом подбитая, сапоги с вышивкой узорной. И осматривается этак важно, будто решает, в какую лавку соизволит зайти, а вокруг него уж зеваки собираются, пальцами тычут: «Глянь-ка, приказчик столичный! Видать, начальник большой!»

Я замерла на крыльце, и все слова разом позабыла.

Ведь думала же, не вернётся. И вроде думать себе не позволяла, ан всё равно же подспудно мысли лезли, хоть в лицо им и не смотрела. Жизнь у него там, работа, звания, награды, столица — что ему наша Тишма, что ему я, чумазая, простуженная, в чужом зипуне? Пришлёт письмо вежливое, мол, благодарствуйте, Велижана Изяславовна, за содействие, и поминай как звали.

А он — вот он.

Яросвет повернул голову, увидел меня — и весь его важный вид вмиг рассыпался, будто его и не было. Глаза его синие, холодные обычно, вдруг засияли небом летним, и он улыбнулся — не приказчик Чудин, не начальник большой, а просто он, мой…

Я кинулась к нему, забыв про лужу, про толпу, про зипун и простуду. Он поймал меня, прижал к себе крепко-крепко, и я уткнулась носом в его алый опашень, в мех на воротнике, и зажмурилась, чтобы морок не развеялся.

— Я думала… — шепчу в его грудь, и голос дрожит, и губы дрожат. — Ты не вернёшься… Там служба твоя…

— Глупая, — слышу над ухом, тихо-тихо, только мне. — Служба — она везде. А ты — здесь.

И гладит меня по спине, по растрёпанным волосам, целует в макушку — и словно волной жара от губ его всю меня прогрело, аж дышать стало легче.

— Без тебя мне та столица — что острог.

Я всхлипываю, утираю нос рукавом и гляжу прочь, в лицо-то страшно. А там уж толпа стеклась. Торговки позабыли про свои лотки, извозчики привстали на козлах, ребятишки повисли на заборе. И все глазеют, улыбаются, перешёптываются.

— Ты надолго ли? — спрашиваю.

— Насовсем.

Тут уж я и страх позабыла — взгляд подняла, а там глаза его смеющиеся, счастливые, словно только проснулся утром и тянется, а солнце в ресницах играет.

— Насовсем. — Он берёт мои руки в свои, греет. — Пёстров велел в Тишме отделение Колдовского приказа открывать. Молвил, раз тут Школа чародейская, без присмотра оставлять нельзя. Да и разрастётся город теперича, когда не мешает никто. А чтоб мне без дела не сидеть, пока работы мало, позволил в Школе преподавать дальше. Меня не спросил, зараза, так сразу Зонтику и написал.

И головой покачал. Я спросить не успела, как разъяснил:

— Я когда тут учился, меня на дух не выносили. Думал, взбунтуется Ящер. А он вместо того письмо Пёстрову настрочил со всеми моими заслугами, да так хвалил, самому себе теперь важной птицей кажусь!

— Ты и есть, — улыбаюсь так, что щекам больно. — Гусь важный.

— Ах так! — смеётся. И из-за пазухи достаёт свиток с тяжёлой восковой печатью — гербом Колдовского приказа.

— Это тебе, — говорит. — От самого Пёстрова.

Я едва себя заставила отстраниться, разворачиваю дрожащими пальцами. Буквы плывут перед глазами, но я вчитываюсь, вчитываюсь, да слова едва складываются.

'…Велижане Изяславовне Горихвостовой, ученице Школы чародейства Верхней Тишмы, объявляется благодарность за мужество, проявленное при спасении жизни приказчика Колдовского приказа Чудина Ярослава Непробудовича, и за неоценимую помощь в раскрытии заговора против государства…