С последней чертой рисунок засветился золотом чародейским, и из серёдки выпорхнули сияющие бабочки. Я зажмурилась и глаза рукой прикрыла, так резанул резкий свет, а ещё испугалась, как бы не заметили меня здесь. Тут же заозиралась, благо притерпелась уже к яркости, но в проулке никто не появился, а вот человек в канаве обрёл лицо. Точно то, что я нарисовала — породистое, гладкое, с яркими бровями и ямочками на щеках. Думала тогда ещё, пускай он больше улыбается в новой жизни.

И пока я любовалась, он приоткрыл веки и глянул на меня. Ох ты ж, а глазищи-то синие, словно гладь озёрная в погожий день. И буровят так, словно на всю жизнь запоминают.

Тут-то я и очнулась. Больно надо мне, чтобы всякие драчуны из вонючего кабака меня запоминали! Подхватила полы школьного платья да и помчалась прочь оттудова, будто думала, что взгляд этот пронзающий позади останется. Однако ж, сама того не ведая, унесла я его с собой, как репей на подоле.

Перед глазами кружили яркие пятна, сливались вместе и прыскали в стороны, как воробьи с тропинки. Болело совершенно всё, но не той страшной пульсирующей болью, как пока его тащили по дороге. Той, которая говорила о сломанных костях, о незаживающих увечьях, о ранах, с которыми не выживают. Яросвет понимал, что не увидит завтрашнего дня.

И словно этого мало, пришла новая боль — свербящая, горящая, будто по венам огонь пустили. Хотелось почесать всё тело, особенно внутри. Пятна света так и кружили перед глазами, вот только глаза-то он и не открывал. Даже не помнил, как это делается. Да и сможет ли он когда-нибудь ещё открыть глаза после того, как его отделали?.. Конечно, вражины тоже целенькими не ушли, он свою жизнь дорого продал, но…

Огонь как нахлынул, так и схлынул. Стало будто чуть легче. Даже веки открылись сами собой. Вокруг оказалось темно, светилось только что-то непонятное в руках у… разглядеть толком не получалось, но вроде как девица сидела рядом. Золотой свет выхватывал из темноты синюю юбку, серую душегрею да рыжую косу. Наверное, косу. Может, лисий воротник?

Однако стоило Чудину моргнуть, как видение истаяло, оставив его одного в темноте. В мокрой и грязной темноте. Пахло сыростью, землёй и гниющей листвой. И это ещё хорошо, могло быть хуже, кабак же близко… Или нет?

Только теперь Яросвет понял, что боль вовсе отступила. Он полежал ещё немного, моргая и собираясь с силами, а потом подтянул руки и оттолкнулся от вязкой глинистой земли. Мокрая гуща полезла меж пальцев, тело казалось чугунным и не хотело гнуться, но кое-как он всё же справился — сел, потом встал на карачки и наконец выбрался из канавы на дорогу. Голова кружилась, в темноте он не понимал, где верх, где низ, и по привычке сотворил огонёк. Несколько мгновений смотрел на него, осознавая, что магия вернулась. Тут порадоваться бы, но чувства ещё не очнулись. Хватило только разумения чуть пригасить свет до едва живого, чтобы не привлечь лишнего внимания. Вот с ним в кулаке Яросвет и вышел кое-как из проулка.

Чем дольше он шёл, тем легче становился каждый шаг, словно что-то позади ослабляло хватку. Что же там было, в этом кабаке, что полностью отняло его магию? Не оно ли ощущалось тяжким бременем? И если так, то почему девицы не коснулось? Она ведь точно творила чародейство.

На постоялый двор Чудин ввалился уже почти в нормальном состоянии, только грязный, как в хлеву валялся, и злой, как леший пред зимой. Хорошо хоть не попался никто из обслуги под горячую руку — дело было уж к ночи небось, брёл-то он едва-едва. Порадовался, что комнату снял на первом уровне, а то даже мысль о лестнице сейчас казалась пыткой. Хотелось только одного: упасть лицом в сенник да забыться сном мертвецким до завтрашнего вечера…

Но нет, не в грязище же спать! Может, это гордость или упрямство взыграло, аЧудин всю жизнь был упёртым, как стропило. Да он лучше сдохнет, чем так опустится, что ляжет спать под коркой грязи. Нет уж, раз добрёл до постоялого двора, то и до кадки с водой добредёт, не развалится.

С этими мыслями Яросвет присел на край сундука у двери и дотянулся до шнурка, что дёргал колокольчик в людской. Спина не держала вовсе, так что он поставил локти на колени, а лоб упёр в кулаки и так дождался мальчишки-подавальщика.

— Помыться мне сделай, — велел Чудин, как только дверь открылась.

— Эк вы! — изумился тот. — С возу упали, что ли?

Чудин пустил в него лёгкие стрекающие чары, и пострел тут же испарился, а вернулся с большой кадкой, в которую за несколько ходок натаскал тёплой воды. Яросвет честно попытался раздеться самостоятельно, да не вышло, пришлось всё же терпеть мальчонкину помощь, как ни больно было от этого Яросветовой гордости. Наконец он уселся в кадку, а на голову ему полилась вода из черпака. Чудин с силой растёр лицо, промыл слипшиеся от грязи волосы, запрокинул голову и…

— Э! — воскликнул мальчишка. — Так это ж не вы!

— Чего? — Чудин уставился на него. Зрение его вернулось к прежней остроте, и веснушчатого паренька он видел чётче некуда. — Как не я?

— Ну, не тутошний вы постоялец, — пояснил обалдевший мальчишка. — В этой комнате господин носатый такой живёт, щекастый, а вас я впервые вижу! Вы что же, комнаты попутали?

Вот только этого не хватало! Чудин осмотрелся. Да нет, сундуки его, вон и опашень маковый на кровати, где он его бросил, валяется.

— Чушь не пори, поливай давай, — рыкнул он. Паренёк ещё поартачился, но созданный в воздухе светящийся хлыст его быстро вразумил.

Наконец отмытый и едва живой Чудин всё же добрёл до вожделенной кровати и прямо как был рухнул поверх покровов, только в опашень завернулся. Так вот и продрых до следующего полудня.

А когда встал, задумался: что ж такое мальчишка вчерашний нёс? С кем он его попутал? Нос ему, видите ли, недостаточный! Да носа крупнее, чем у Чудина, во всей столице не сыскать. Задумавшись, ощупал он свой нос и… Рванул к сундуку, где у него переговорное зеркало лежало. Оно переговорное-то только, если чары оживить, а так зеркало и зеркало, морду лица отражает.

Вот только из зеркала смотрело на него лицо чужое вовсе. Красивое, опрятное, даже в чём-то благородное, но совершенно незнакомое. Только глаза его синие, холодные с того лица глядели, как сквозь картинку с дырками.

Яросвет и так, и этак вертел зеркальце, но оно, упрямое, все равно показывало неизвестный лик. Тогда Чудин метнулся к тазику умывальному, налил туда воды из стоящего рядом кувшина и попытался разглядеть своё отражение. Получилось это далеко не сразу, да и чёткостью оно не отличалось, однако, несомненно, морда другая.

Он ощупывал её снова и снова, вновь рассматривал в зеркале, даже в лезвии ритуального кинжала, пока не вынужден был признать, что после вчерашних событий лицо его стало совершенно другим. Это порождало столько вопросов… Например, как доказать, что он — это он. Друзьям-то можно какие-то только им известные вещи поведать, а вот всем остальным? Представив себе вал сложностей, что последуют за этаким перевоплощением, Яросвет поморщился. Даже морщился этот новый человек красиво, что за Чудиным отродясь не водилось. Он в раздражении отбросил зеркальце. И тут ему в голову пришли сразу две мысли.

Первая: девица-то, если она всё же была, а не привиделась ему от боли, похоже, связана с теми одинаковыми трупами, раз умеет лица подделывать. Видать, думала, окочурился он, и, чтобы не опознали, подправила.

И вторая: с этаким-то лицом новым ему ничего не стоит в Школу провинтиться, уж теперь-то его мать родная не узнает, не то что ректор.

А на девице синее платье было — наверняка или ученица, или учителка-колдовка, они ж все в Школе в синем ходят.

— Вот скажите мне, други, — на следующий день Яросвет связался по зеркальцу с Олехом и Миляем, — как мы опознаем знакомого среди других людей?

— Думаешь, кто-то из близких сможет под чужим ликом узнать своего родственника или друга?