— Ладно, ладно, — проворчал Яросвет, чуть сдавая. — Не дуйся. Завтра всё обсудим.

— Обсудим, — кивнула я, уже мысленно решив, что ни за что на этот урок не приду. Назло! А вместо этого сегодня же запрусь у себя и буду пробовать так, как Миляй сказал. Уж я-то докажу, что могу и сама.

Попрощалась и вышла, даже рульку не доев, так разозлилась на него.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Вечером того дня, в своей спальне сидючи, зажгла я огрызок свечи. Передо мной лежала любимая деревянная заколка. Внушить себе, — вертелось в голове. Увидеть образ иной.

Я зажмурилась, стараясь вид заколки из памяти изгнать, а следом снова посмотрела на неё, угадывая новые очертания. Вот тут вроде как ручка от ложки… А там и черпак просматривается… Взяла уголь и на клочке бумаги нарисовала ложку, как видела её в полутьме. И тот рисунок на заколку сверху пристроила.

Бумага рассыпалась стаей светящихся бабочек, у меня аж в глазах круги цветные поплыли. А когда проморгалась — и на столе на миг оказалась простая ложка. Сердце ёкнуло от восторга, но тут же образ рассыпался. Должно быть, забылась я да подумала лишнее.

А подумала я вот что: бабочек Яросвет мог и узнать. Помнится, я их на птичек заменяла, вот над этим и надо работать.

К рассвету всё же вышло. Пусть на птичек эти световые пятна походили едва-едва, но и на бабочек — тем более нет. А заколка, как стала ложкой, так и лежала, обратно не меняясь. Я даже попробовала ею воды черпнуть — та пролилась, но форма не поплыла. Вот ежели я ею волосы заколоть пыталась, тут же собою обращалась.

Вместо завтрака ворвалась я к Яросвету, вся сияя от победы.

— Смотрите! — выпалила я, едва дверь закрылась, и, положив на ладонь заколку, накрыла сверху рисунком. Тут же во все стороны порскнули светящиеся пятнышки — и вот уже на моей руке лежала ложка.

Яросвет аж отшатнулся, глаза стали круглыми.

— Это… Иллюзия? Но на уроке ты другое показывала! Какую-то простенькую видимость!

— На уроке не хотела позориться, — быстро отговорилась я. — Выходило криво. А вот после того как Миляй Осмомыслович намекнул, в какую сторону думать, всё и сложилось!

Я ждала удивления, одобрения, хоть кивка. Но лицо Яросвета лишь скривилось недобро.

— Я же сказал — придёшь, я всё растолкую.

Вот неймётся ему!

— Да чего толковать? Вон я уже…

— Вижу, что научилась, — буркнул он вроде как обиженно. — Молодец. Можешь идти.

Меня будто обухом по голове ударили. От такой несправедливой злости в горле ком встал. Я выскочила, хлопнув дверью что есть силы, так и не поняв — за что? Даже заколку так у него и забыла.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что на стене вздрогнула полка с кружками. Яросвет так и стоял посреди горницы, сжав кулаки.

Нет ну какова нахалка! Он ей и оплату предлагал, и уроки, в дом свой пригласил, помощь пообещал, на безобразия её глаза закрывал, да что там, кормил, паскуду, своей рулькой! А она… она один раз с этим брюзгой Разумником поболтала, и оп-ля — готова душечара! Чудину она даже говорить о ней отказывалась! Он её звал сегодня, помочь хотел, и что⁈ Да дулю она ему показала, вот что!!!

Ярость была горячей, глупой и совершенно беспомощной. Он пнул ногой табуретку, и та с грохотом отлетела к печи.

Завтрак он заказал в дом, благо учителям такая поблажка полагалась. Светить хмурой рожей в столовой не хотелось вовсе. Правда, в одиночестве остаться не удалось: составить ему общество пришёл Миляй. Яросвет налил ему чаю молча, грохнув чашкой так, что чуть не расплескал всё.

— Чегой-то ты во гневе с утра пораньше? — удивился Миляй, прихлёбывая. — Девка-то твоя огонь! Норов — чистое пламя. Не зря, видать, Горихвостовой прозвана. Сразу ясно, чем взгляд твой приворожила. И душечара какая любопытная, уж верно дева не одну тайну в душе носит, раз порывы её так проявляются.

— Заткнись, — прошипел Яросвет, чувствуя, как рождается в нём ярость безосновательная. — Пришёл без спроса, так сиди и ешь.

Миляй как-то подозрительно понимающе хмыкнул, но кашей занялся, а Яросвет задумался о Велижаниной душечаре. Огоньки какие-то… То вроде птицы были, а теперь разве намёк на них.

Огоньки…

Он резко встал, едва не уронив лавку.

— Слушай, Миляй. Взгляни на меня. Истинным взглядом посмотри. Не морок ли на мне?

Миляй замер с ложкой на полпути ко рту, уставился на него, будто на умалишённого.

— Ты чего, братец? Очумел? Какой морок? Я б тебя с порога просёк, кабы на тебе морок был. Лик твой новый — плоть от плоти, кровь от крови. Рукотворное чудо, да, но не морок. А ты чего спрашиваешь?

Яросвет медленно опустился обратно. И правда, дурака погнал. Мороком не объяснишь. Его же били насмерть. Кости ломали, лицо в мясо. От одного морока наброшенного он бы не выжил. Его исцелили. А Велижана… Велижана только что показала, что душечара её творит сокрытие. Подмену. Совсем иной дар. Огоньки-то могли быть похожи, но суть — разная.

Значит, это точно не она.

От этого вывода не стало легче. Напротив. В груди что-то неприятно и тяжело осело, словно комок холодной глины. Он отпил чаю, который оказался горьким и безвкусным.

— Плюнь, — буркнул он Миляю. — Глупость в голову взбрела.

Не она. И вроде радоваться надо: выходит, Велижана вне подозрений. Но почему-то от этой мысли стало пусто и скучно, будто ветром задуло в душе всё, что только начало по-глупому теплиться.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Вернулась я после уроков в общежитие, а Малаша перед нашим кривым зеркальцем вертится, примеряя то одну ленту, то другую.

— Велька! Вот ты вовремя пришла! — затараторила она, увидев меня. — Собирайся быстрее! Нас пригласили!

— Куда это? — устало спросила я, плюхаясь за стол. Так-то я поесть собиралась да в город пойти, а то Чудин мне не платит, а деньга сама в кошель не просачивается почему-то.

— К одному купчику! Такоой он интересный, молодой ещё! — Малаша подмигнула. — У него сегодня сборище, будут настоящие мужчины, не то что наши сопляки-однокурсники. И еды, и выпивки — залейся! Пойдём? Мне одной страшновато, а с тобой веселее будет!

Взрослые мужчины. А то мне мало взрослых мужчин. Яросвет, который злится непонятно на что. Миляй, который смотрит как на подопытную жабку. Правдослав-подменыш, за которым надо следить. Купец Быстров, к которому за поручениями надобно, и как знать, не вышло б как в прошлый раз. Да ещё этот Седомил теперь — опосля моего представления позорного он меня при встрече будто не видит, да так показательно, что вся школа уже шушукается. Хватит с меня взрослых мужчин пока что.

— Не, Малаш, — вздохнула я. — Не пойду. Мне на подработку надобно.

Малаша надула губы.

— Вечно у тебя дела! Ты так никогда замуж не выйдешь!

Я только вздохнула. В чём-то она права…

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Лавку, что мне проверить было нужно для Быстрова, отыскала я в самой что ни на есть глубине Угловки. Называлась она завлекательно: «винные коренья». Вестимо, на самом деле «Диковинные», но Быстрова, видать, проклял кто-то на вывески.

Продавец, тощий мужичок с хитрыми глазками-щёлочками, встретил меня без радушия.

— Чего надо, красавица? Зелье любовное? Али от падучей?

Я ответствовала, что пришла за корнем мандрагоры для бабушки, у которой суставы крутит. Пока он, кряхтя, лазил по полкам, принялась я болтать да на жизнь жаловаться, на скупого деда, на то, что в соседней лавке такие цены ломят, что никакой мандрагоры не купить. Так вот заболтаешь продавца, а он и проговорится о подлоге каком, это я уже освоила.

— В «Скором часе»-то? — фыркнул продавец, оживляясь. — Да они не то что цены ломят — они вообще не пойми чем торгуют! Видали, бочки к ним какие возят? Целые возы! Говорят, зелья редкие. А по-моему, вода в них одна, да и та, поди, озёрная!

У меня аж уши зашевелились от слов таких, но лицо я сохранила глуповато-любопытное.

— Озёрная? Да зачем им столько воды? Умываться, что ли?

— А хто их знает! — продавец понизил голос, оглядываясь. — Мне один грузчик, что у них работал, сказывал. Дескать, ночью как-то таскали без пригляду и с работягами решили одну бочку расковырять. Они, дурачьё, думали, пиво там, ага. А там — вода. И пахнет… ну, водой озёрной, вон, как в Ухтише.