— И не дадут, верно тебе говорю, — убежденно, даже с нажимом, хоть и тихо ответил ему другой. Этот был помощнее, больше на ратного воина, чем на торговца, похожий. — Батя намедни сказывал, что как Глазуновы себе дочку Подгорских захапали, то всё — как отрезало. Не выдают никому никаких разрешений на артефакты. И на амулеты тоже не дают!

— Вот не путай тёплое с твёрдым! Где Глазуновы, а где князь! — фыркнул первый. — Какая между ними связь может быть?

— Може, князь и не знает ничего. Он там высоко сидит, а дьяк, он поближе да пониже, — не отступал второй. — Занесли ему мзду какую, вот он и рад стараться, запреты разводить.

— Ты думаешь, мы мзду не предлагали? — поморщился тот, на хорька похожий.

— Може, не тому предлагали?

Я повернулась в другую сторону. Там Любава вовсю строила глазки хозяину дома. Он и рад стараться, плюшку ей подложил, чаю подлил, а речи-то, речи!

— Мы и новые печи от Жаровых купили. Теперь ягоды да яблочки, — он облизнулся, глянув на пухлые губки Малинки, — будут того… быстрее…

— Сушиться? — Любава отыскала на столе сласть какую-то и впилась в неё зубками, похоже, решив ковать железо, пока горячо.

— Ага, сушиться, — купец явно попытался взять себя в руки. — Будем больше сластей создавать. Больше продавать. Ещё печей купим. Князь нас поощрил. На пир свой вот пригласил, — этим парень явно гордился.

— О! И моего батюшку тоже. Матушка сказала, что и меня выведут, мол, надо себя показать, на других посмотреть.

— Да, — нахмурился её собеседник, — других там будет много. И купцов, и чародеев, и бояр, — с каждым словом он всё мрачнел и мрачнел, — весь люд порядочный созвали.

И подлил девушке наливочки, придвинувшись поближе.

Тут Малаша, что тот ветер, который у неё в голове, упорхнула от меня подальше, к какому-то парню пересев, а рядом со мной как-то сразу оказался Дорогомил. Улыбнулся, взволнованно глядя поблёскивающими в свете костра глазами.

— Нас тоже на пир к князю пригласили, — почти робко заметил он.

Волнуется, поняла я, и восторженно ахнула, поощряя. Милый какой всё же, рыжинка эта в волосах…

— Мы так-то тканями торгуем. Отовсюду везём, — продолжил хвалиться Дорогомил.

Интересно, он жену из чародеек ищет или я ему так приглянулась? Или вообще ничего серьёзного не хочет, а просто хвост распушает?

— И от нас, и стран разных. Всякие у нас есть. И льняные, и шерстяные, и из хлопка. Разве что шёлк пока не возим. Но собираемся! А цвета какие! И алые, и синие, и как изумруд, как глаза твои вот прям точно… — Дорогомил зарделся ещё больше, огляделся вокруг, придвинулся и шепнул мне прямо на ухо, чуть приобняв: — и даже рыжие, что волосы твои прекрасные!

— О! — восхитилась я, довольная приятственными словами, а потом сообразила: — Подожди, так это… это же запрещено!

Пару лет назад царь-батюшка решил, что краски редкие можно и у нас производить, а не только из-за бугра везти, и запретил их ввоз. Дело, может, и хорошее, особенно когда в него личные деньги государя вложены. И всё бы было отлично, но вот рыжий — дюже модный сейчас — цвет никак мастерам нашим не удавался.

— Вы их… того, ввозите? — восхищённо глядя, будто на отважного героя, с придыханием уточнила я. — Там же на мытне какой-то дюже лютый дьяк стоит!

Это я знала, ибо купец, на которого батюшка работал, пытался тому мзду дать, когда тоже что-то запретное провезти хотел. Чуть на каторгу не загремел!

— Ха! Стоит-то стоит, — гордо усмехнулся Дорогомил. — Да стоило пожаловаться кой-кому, так мигом ему хвост прищемили, чтобы добрым людям дела вести не мешал! Как шёлковый стал!

— О-о… — снова восхитилась я, уже во всём подозреваю неладное. — Просто мзду? А вот мой батюшка…

И я рассказала ту историю про мзду.

— И тоже к важным людям ходили, просили… Батюшке и самому его купцу пришлось на поклон идти! Ничего не помогло! Отобрали тот товар! Весь, сколько был!

— Потому что надо знать к кому идти, — с некоторым превосходством заменил парень. — Мы тоже сначала мыкались-мыкались, а потом нам Тихоходовы шепнули, что и кому говорить. Вот и срослось.

Тут снова игрища объявили. Оно и хорошо, плюшки-то растрясти. Побежали мы носиться, да долго я не пробегала — Дорогомил меня словил, а я даже ему не поддавалась! Если, конечно, не считать, как азартно пищала, оказываясь в «опасности». Ох и насмеялись мы, ох и повеселились. Да и целоваться понравилось. Не знаю, как остальным, а мне так точно. И чего я в прошлой своей жизни таких игрищ шугалась?

А Дорогомил меня потом ещё раз прижал и расцеловал — в щеки аж горячие, в уста… Он бы и продолжил, да я не далась. Пальчиком погрозила, чувствуя животом, что очень даже понравилась ему. Оно вроде и приятно, но все же боязно. Решила отойти, тем более по нужде захотелось.

Сделала свои дела, умыла лицо, в зеркальце глянула и подумала: хороша же! Вот когда волос не прячу, а глаза вот так сверкают, щеки алые. Конечно, они могли бы и поменьше гореть, а то с ними вместе и остальная кожа красная, как с рыжими вечно случается. Ну да ладно. Главное, что поводов-то себя прятать никаких нет, что бы мне там матушка ни говорила. Или поэтому и говорила? Я покачала головой: не хочу об этом думать. Хочу вернуться в хоровод али за стол, выпить ещё наливочки и посмотреть внимательнее на этого Дорогомила. Жаль, глаза у него не синие, да и стати не как у Чудина… Но зато не рычит, а ласковости говорит и обнимает жарко. А так ли бы жарко Яросвет обнимал? Нет, нельзя про это думать…

Я шла обратно, решив сделать круг побольше, чтобы хоть немного кожу остудить, а то самой жарко страсть как, и не скажешь, что осень на дворе. И тут, огибая сарай какой-то, слышу — разговаривает кто-то. Любопытство такое взяло, тем более голос уж больно на Дорогомилов похож. А вдруг он про меня что-то вещает? А ну как плохое задумал? Или наоборот, кому-то расскажет, как я ему люба?

Прокралась я вперёд, приникла к углу сруба и уши навострила.

— Что ж ты делаешь, окаянный? — это первое, что я услышала.

— Что ж ты меня подводишь-то⁈ — продолжил тот же, Дорогомила, голос. — Видишь же, девка нетронутая! А ты!

Да с кем же он там общается⁈ Я осторожно выглянула, пытаясь рассмотреть молчаливого собеседника ухажёра своего. Но никак не удавалось это сделать, похоже, он стоял за Дорогомилом, который ко мне спиной повернулся сейчас.

— Вон как испугал её! Ща вернётся — вновь отсядет! Не, на кой же ты поднялся-то, а? Куда спешишь-то? Тут же с пониманием надобно!

Смотрю я, а рядом с Дорогомилом нет никого! Никогошеньки! С духами он, что ли, разговаривает? Али головушкой тронутый?

— Ложись немедля! Не позорь перед девкой!

И тут Дорогомил чуть повернулся, как-то странно живот выпятив. Я пригляделась, пытаясь что-то разобрать в скудном свете, да картинка всё никак не складывалась.

— Что мне тебя, в холодную воду опускать?

И тут до меня дошло! Дорогомил, оттянув штаны на поясе, заглядывал в них и тем, что там содержится, разговаривал!

— Так будешь себя хорошо вести⁈

По стеночке, по стеночке я отползла подальше и, сгибаясь в три погибели, вернулась к месту отхожему. Там и проржалась, да так, что Малаша, тоже прибежав по нужде, испугалась, травки мне всякие предлагать начала.

Потом и Малинка пришла, я и не удержалась — рассказала им. Скоро уже мы втроём гоготали что гусыни на водопое.

А я подумала, что Яросвет, хоть и рычит почём зря, но хоть с удом своим не разговаривает. Хотя… как бы проверить?..

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Яросвет сурово смотрел на белка по имени Заяц. Белк по имени Заяц ответно и не менее сурово смотрел на Яросвета.

Так продолжалось уже с четверть часа. Причём толку-то от гляделок этих не наблюдалось. Чудин хотел, чтобы пушистый помощник передал ему хоть каким-либо образом, что видел сегодня по соседству. В качестве тренировки. Хотя сколько уже можно тренироваться, пора бы уже и работать! А Заяц же ничего не передавал. Более того, Яросвет весьма сомневался, что белк вообще следил за соседями, как было велено, а не просто бегал по делам своим таинственным.