Он продолжил вещать о мире, стремлении, душе, а я могла только возмущаться молча. Вот вроде же серьёзный муж, легко представляется с мечом да на коне, а он нам про всякое духовное и непонятное рассказывает.

— Удастся вам постичь эту истину, станете великими чародейками, — улыбнулся учитель моим вдохновлённым подругам. — А ежели не получится… что ж, мастерицы тоже нужны.

Мастерицы? Это он про меня с Груней? Да я лучше всех чары плету! А это его душеспасительное ученье — кривда сплошная, ничего в нём настоящего, одни рассуждения да надежды, что как-нибудь ученики сами справятся!

Уж не знаю, что я так закусилась, но столь обидно мне давно не было. Я умею! Я знаю! Не мытьём, так катаньем всегда своего добивалась! Я даже смерти не поддалась! Выскользнула из лап когтистых!

Ох как и бушевала я тем вечером у себя в светлице! От того, чтобы перебить всё бьющееся, меня остановило только понимание, что новое купить особо не на что. Как тут гневаться от души? Одно расстройство.

К ночи я успокоилась и решила, что не зря великими воеводами считают тех, кто не гнушается обходных манёвров. Вот и я не буду. Полночи я придумывала, что бы этакое учудить… И придумала!

Растопила немного сахарку в мисочке с водой и, как чуть остыло, тонкой кистью начала рисовать на собственных запястьях рунные плетения. Брала такие, какие ещё неизвестны сейчас. Делала необычные связки, подхватывая чародейские нити и при этом стараясь не хихикать от щекотки.

Когда руны подсохли, я оглядела запястья. Замечательно: живопись мою невооружённым взором не увидишь, а магия не даст им стереться или смыться, пока я того не дозволю.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Следующее занятие у Правдослава Яромировича я прямо предвкушала. Еле дождалась своей очереди. Даже благосклонно выслушала его советы, держа понимающую мину.

Прикрыла глаза, как велели, подождала пару мгновений для особенного впечатления. И вот тогда-то щёлкнула пальцами обеих руками, про себя шепнув слово чародейское. Подчиняясь жесту и моей воле, по всей комнате разлетелись десятки золотистых, полупрозрачных бабочек. Запорхали вокруг людей, трепеща крыльями, танцуя, сияя и осыпая сверкающей пудрой, которая тут же исчезала.

Я же с довольным видом оглядывала лица зрителей. Да так увлеклась, что забыла спрятать запястья, открывшиеся в момент чародейства. А как вспомнила, так быстро-быстро их одёрнула. Однако поймала взгляд Груни, которая явно заприметила сияющий узор рун, пока остальные на бабочек пялились.

— А для какой они цели? — наконец спросил Правдослав Яромирович.

— Ни для какой, — пожала я плечами. — Красота в чистом виде. В детстве представлялось…

— И правда красиво… — кивнул учитель и дал какие-то советы, как добавить бабочкам пользительности.

Я кивала, но особо не слушала. Бабочки потихоньку исчезали, и вдруг стало жалко. Безделица вроде как, но какая же радостная. Вот бы и правда научиться создавать что-то такое же одним только желанием да волшебством… Ну да ладно, главное, своей цели я добилась. Никто теперь не сможет сказать, что я не справилась.

После занятия на выходе меня поймала Груня, посмотрела растерянно и произнесла:

— Вель, это же жульничество.

— Не, подружка, это военная хитрость.

За обедом Груня всячески выражала в мою сторону неодобрение. Вкупе с тем, что я сама не была в восторге от того, как выкрутилась, настроение стремилось в подпол. Я ажно узнавала все мрачные мысли, что раньше приходили ко мне, когда отваливался богатый заказчик или Колдовской приказ шарился в окрестностях. Но теперь у меня новая жизнь, и старым печалям в ней не место, а потому я решительно пересела к Груне под бок и пихнула её локтем, привлекая внимание.

— Слушай, Груня, нам с тобой несколько лет в соседних комнатах жить. Если у нас спор возник, то давай его сейчас отспорим, иначе жизнь наша будет, как у квашеной капусты, под гнётом.

Груня была девицей разумной, а потому, хоть и надулась, но на разговор пошла.

— Нечестно это, магию подделывать.

Я так-то и сама чувствовала, что нечестно, но так и колдовать без грамотки нечестно, а ничего, жила как-то. И никто, кроме меня, не пострадал. Иль, может, то, что у кого-то душечары выходят, в у кого-то нет — это честно?

— А кому плохо-то от того? — нашлась я.

Тут Груне и ответить-то было особо нечего. Нас учителя оценивали каждого за его заслуги, а не по сравнению с другими, и больше один отличником иль меньше, им было всё едино, так что ничьих оценок я не крала. А что догадалась до скорописных рун — так это само по себе награды заслуживает, как по мне. Я вот что-то не припомню такого даже в будущем.

— Ты всех за нос будешь водить, а как понадобится всерьёз — применить не сможешь. Выходит, сама подставляешься, — высказалась наконец Груня.

— Так, милмоя, коли я себе яму рою, тебе-то что за печаль? — хмыкнула я. — Кабы ты переживала за нас, соседушек, дала бы лекции списать, а раз не даёшь, так чего напускное строить?

— А тебе бы только списывать! — вскинулась она.

— Мне бы в кубышку что положить, — покачала головой я. — Ты вот пеняешь мне, мол, нечестно, а то, что кому-то матушка с батюшкой золото подкидывают, а кто-то на стипендию живёт, разве честно? Так бы я работать пошла, а приходится нудятину эту слушать ненужную.

Груня внезапно отвлеклась от ботвиньи и смерила меня прищуренным взглядом из-за стёклышек.

— Половину от дохода, — выпалила она.

Я аж подавилась. Это она свои записи мне продаёт? Да мало ли, какой я доход найду… А с другой стороны, жёсткий оброк на себя вешать тоже не хочется. Но лучше Груниных записей я вряд ли найду.

— Десятину!

Сторговались в итоге на пятой части, и ушла Груня, только что не насвистывая, а я так и осталась сидеть за столом в раздумьях. Она, видать, с самого начала на то и рассчитывала! Ох и ретивая коза, ох и ретивая… но я могла лишь восхищаться такой хватке.

Однако покуда я сидела, уж время обеда прошло, и остались за столом только мы с Углешей. Столы-то у нас были длинные, на дюжину человек, по два вширь помещались, а посерёдке проход, и все, кто на выход тащится, крайних цепляют. И вот угораздило ж Углешу сидеть на самом торце, а она знатная копуша — все отобедали и разошлись, а она ещё косточки выбирает. И тут Глазунова нелёгкая принесла. Шёл-шёл и за Углешу зацепился.

И нет бы дальше пройти, гляжу — наклонился и давай наглаживать там, куда только мужа и допустишь. Углеша замерла, побелела вся, ложку выронила, а оттолкнуть забоялась — её ж научили любое издевательство терпеть.

— Чего зажимаешься, дура? — негромко проговорил Глазунов. — Ликовать должна, что тебя, дурнуху, милостью одарили. Учить тебя ещё и учить, как добрым молодцам нравиться. Вот придёшь в полночь на…

Договорить я ему не дала. Не задумываясь, вызвала первое колдовство, что в голову пришло — бабочек тех самых из рун моих самописных, и всю стаю в рожу его охальную направила. Они хоть и почти не ощущаются, да светятся ярко, Немир отшатнулся, глаза заслоняя, а потом плевался стоял, пока Углеша сообразила наконец из-за стола выскочить и мне за спину спрятаться.

Я же схватила со стола ложку — вилок да ножей, как в богатых домах нам не полагалось, но черенок у неё сужался удачно. Вот с этой ложкой в руке и приготовилась от Глазунова отбиваться. Да только он нападать не спешил: отплевался от бабочек, рожу вытер и на меня зыркнул злобно.

— Горихвостова, жить надоело? Ты думай, кому вредишь, а кого защищаешь. Случись что — эта корова, что ли, тебе поможет или семейка её малахольная? А уж что-нибудь-то случится, помяни моё слово!

Сплюнул напоследок под ноги и ушёл.

— Прости-и-и! — заблеяла Углеша, да мне не до неё было. Это ведь Немир мне угрожал, не примерещилось же? В столовой народа оставалось немного, и стычки нашей никто значения не придал. Так и что мне делать теперь? Бежать к учителям? А что я им скажу? Да и поверят ли? А коли даже и поверят, что сделают? Не приставят же ко мне стражника бдить круглые стуки, что там Глазунов задумал.