Он даже позволил себе пару мгновений помечтать о несбыточном: а вдруг Радило Сбычеславович подхватил какую-нибудь болячку, какая источила его роскошную бороду аки моль шубу, побоялся смешков за спиной да шуточек в глаза и решил скрыть неприятность эту. Но Яросвет не верил в сказки и совпадения. Как ни хотелось ему иного, но он понимал, что именно этот Радило окажется ненастоящим, а тот, голый и с ранами, — истинным.

И, увы, тут не получится сделать вид, что покойнички просто похожи или вовсе братья. А значит что? Значит, вызовет глава Колдовского приказа, Пёстров Славибор Усанович, Яросвета и спросит отечески, стены громогласно сотрясая: «Где ж, сын кикиморин, очи твои ясные были раньше? Ведь доносили уже, писульку писали, слова говорили! Даже отправили тебя, печегнёт и валандай, в Тишму эту клятую! А ты, пустобрёх, что сделал⁈ Отмахнулся как от незначимого! Или неслучайно отмахнулся? Может, ты и вовсе в сговоре с этими лихоимцами?» И вот тут Яросвету Непробудовичу Чудину и придёт конец.

И даже сказать в своё оправдание будет нечего. Действительно, проморгал, не разобрался. А теперь эти лихоимцы добрались аж вон куда — царёв средний круг! А если не только? Если кто и в ближнем есть? Так и до царя доберутся, пока они тут морды воротят!

Если всплывёт это, его, Яросвета, с потрохами сожрут!

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Остаток этого дня порадовал Чудина тем, что в очередной раз его чутьё оказалось на высоте, как и умение верно предсказывать ход сражения, то есть событий. Это же и огорчало. Ибо сбылось всё, что он предположил.

Разве что не сожрали и не прогнали с места, по разумению начальства, тёпленького, хоть и пригрозили этим.

— Ты, лешачихин байстрюк, куда глядел⁈ Ты мне вот с этими же честными очами докладывал, что никаких одинаковых покойников нет! Так вот, Яросвет свет… тьфу на тебя, четверть часа тебе на собраться и уехать из Царских Гор. Отправляйся в Верхнюю Тишму — и ни ногой оттуда, пока не разрешишь это и лиходея мне в зубах не принесёшь! И не смей без этого даже носа казать! В остроге сгною!

Но хуже всего было то, что ни Олеха, ни Миляя с ним не пустили.

— Езжай, друже, — вышел проводить Тёмный. Рядом с ним топтался Разумник. — Как Славибор Усанович поостынет, сам поймёт, что тебя одного на этакое дело мало, да и пришлёт нас.

— Только быстро он не отойдёт, — Миляй поёжился. — Осерчал больно.

— Не без этого, — кивнул Олех и тут же добавил: — Но для Усановича всё же дело на первом месте. Поярится-поярится да начнёт мыслить здраво.

Яросвет и сам понимал, что друг прав, но что-то царапало изнутри, заставляло сомневаться даже в очевидном. Да и чуйка опять орала: «Поруха, Ярик, поруха!»

Так я и шла всю дорогу до общежития, хлюпая носом. Пока хлюпала, нанюхалась утки, а от этого ещё обиднее делалось — я вот вся такая красивая, деловая, с покупками, с заработком, с уткой дарёной, а батюшка со мной, как с дитём нерадивым обошёлся, ну где тут справедливость⁈

Ввалилась в общую комнату — мы её прозвали диванной, поскольку заседали в ней, как турки на совете. Все три соседки уж были дома, как раз чаёвничать собрались, видать, только с лекций вернулись.

— Ты чего это, Велька? — тут же воскликнула Малаша, завидев мою опухшую мордаху. — Обидел кто?

— Да так, — буркнула я. Эх, не сообразила заранее придумать что, а теперь на скаку и не соображу, голова от слёз всё равно что водой наполнена и только булькает. А чего придумывать-то? Одно дело свою прошлую жизнь скрывать, а другое — нынешнюю. Девки-то вон о себе уже все рассказали, я одна мнусь и жмусь, как кухарка на княжеском балу. — Папеньку встретила.

— Всыпал, что ли? — ахнула Малаша. — Зелья надо?

Я молча помотала головой. Поставила котомку с уткой на сундук, а сама подсела ближе к соседкам на лавку. Груня замерла с чайником в одной руке и крышкой от него в другой, а Углеша как раз откусила от сочника, и теперь он выпирал ей щёку, потому что она позабыла жевать.

— Нешто из рода выгнал? — не выдержала Груня.

Я снова мотнула головой.

— Нет у нас такого рода, чтоб выгонять, — сказала и подумала, что наследовать-то мне и так будет нечего, и от мысли этой ещё пуще разревелась.

Малаша бросила на стол лукошко с пряниками и кинулась меня утешать, а Груня забулькала водой и вскоре сунула мне в руки берестяную кружку с чаем.

— А што ж шделал-то? — спросила с набитым ртом Углеша, и тут меня прорвало.

Потекли слова, словно кипяток из самовара, обжигающие. Про будущее я кое-как смолчать смогла, а вот о том, как отпроситься пыталась, к разуму воззвать, убедить, и как получала в ответ только неверие и приказы с грубостью, как маминым здоровьем меня попрекали, о том рассказала до последнего словечка. И том, как решила не прогибаться боле, не склонять голову покорно, а идти своим путём, по своему разумению.

— Знаю я таких, — заявила Малаша, когда мой поток иссяк. — Это они только говорят, что для твоего блага радеют, а сами хотят, небось, чтоб всю жизнь за ними ходила! Вот скажи, они тебе хоть одного приличного жениха подобрали? Такого чтоб хоть со стороны смотрелся хорошо?

Я призадумалась. В этой жизни мне ещё особо и не сватали никого, так, намекали, знакомили при случае. Но всё как-то… кто рожей не вышел так, что смотреть страшно, кто рот откроет — и уши вянут от речей его, а кто ведёт себя так, что бежать от него хочется. А вот в прошлой жизни устраивали и смотрины, и лично приглашали то одного, то другого… Я всё думала, что это я такая переборчивая, никто-то мне не по нраву. А теперь Малаша сказала, и я призадумалась: а правда ли во мне дело? Вот если глянуть хоть, за кого повыходили девки, с кем я в школе училась — так много краше, чем те, кого мне папенька с маменькой сватали. Да и сейчас среди однокашников есть на кого взглянуть. Как же это батюшка так выбирал-то?

— Ты ж у них одна, сестёр-братьев нету? — уточнила Груня, поправляя пенсне. Я кивнула. — Вот они и боятся тебя отпускать. Думают, как только из виду выпустят, взмахнёшь крылышками — и поминай как звали, не вспомнишь даже о семье, а должна-то каждое слово ртом ловить и по звону колокольчика прибегать.

— Да-да, — закивала Углеша. — Мои такие же!

Тут уж я возмутилась: ну какие такие же⁈ У меня нормальные родители, а Углешкины — они же вовсе берегов не видят, словно не в яви живут, а во снах своих чудных.

— Они не такие! — начала я, но Углеша так и смотрела на меня с сочувствием.

— Я пока дома жила, тоже думала, что у меня всё, как у всех, и мы не хуже прочих. А тут вот посмотрела на людей и поняла: не должно так быть. Изнутри-то хаты не видно, чем у ней стены обмазаны. Может, твои и получше моих, да одной дорогой идут. И ты если посмотришь со стороны, увидишь.

Я в ужасе оглядела подруг, ожидая, что возразят они, ан нет, кивали обе согласно.

— Но как же… Они ведь хорошие… — пролепетала я.

— Может, и хорошие, да только пора им глаза разуть, — отрезала Груня. — И увидеть, что дочь их выросла и своё мнение имеет, а кое в чём и получше них разбирается. И пока не поймут этого, ты с ними каши не сваришь.

Я обняла себя за плечи и попыталась вдохнуть поглубже. Разве не права Груня? Разве не так вышло в прошлой-будущей моей жизни? Не то что каши, вообще ничего не получилось.

Малаша одобряюще приобняла меня и произнесла проникновенно:

— Родители завсегда думают, что лучше знают, чем дитятко, даже если дитятку уже с полсотни лет.

Тут я вспомнила, что Малаша тоже сбежала из отчего дома. Правда, странно так сбежала: у нас на столе то и дело оказывались пироги да плюшки из пекарни её батюшки. А подружка тем временем продолжала:

— У них своя правда, у детей — своя. Мой папенька меня распекает, а сам позабыл, что дед его сам из деревни от родителей сбежал в город, мечтая пекарню открыть. Теперь все им гордятся, а тогда полжизни ругали. Мы же вот с вами станем чародейками, это ведь ещё лучше, — Малаша обвела взглядом подруг, и они согласно закивали. — Но родителям страшно за нас. Кажется, дитятко жизнь себе портит, очевидного не видит. Однако ж вперёд идти надобно, иначе всю жизнь репу сажать придётся, образно говоря, и с неё на кору в голодный год перебиваться.