Пока он так размышлял, в дверь постучали. Зашёл помощник его, правая рука, Анчутка. Он так-то Антипка, но изворотливый, как чёрт, вот и прозвал его Казимир Всеславович по-доброму.

— Ваше мудрейшество, — обратился Анчутка, прикрыв дверь. — Туточки проситель явился с грамоткой, желает учительское место получить. Гнать взашей или вежливо отправить?

Ящур даже не сразу слова в смысл сложил, так задумался крепко. Зато когда сложил…

— Какое гнать⁈ — взревел он. — Ты давай его сюда быстрее, пока не сбежал, а коли слинять надумает, свяжи покрепче и волоком тащи! — сказал и опомнился: — А он хоть трезвый?

— Да равно что хрусталь горный, — ответствовал Анчутка. — Одет причино, в цирюльне побывал, даже водой душистой набрызган. И грамотка при нём из столицы, вроде как военный чародей на покой вышел по ранению…

— А куда ранение-то? — прищурился Ящур. — Не в голову ли?

— Указано: в печень! Небось потому и не пьёт.

— Сказочно! — выдохнул ректор. — Зови давай да чаю нового принеси, чтобы только из самовара. И с пряниками! — крикнул он уже вдогонку расторопному помощнику.

Вскоре послышались голоса, и в приёмную ректора размашистым строевым шагом вошёл проситель. Был он высок, широкоплеч, облачён в синий кафтан из тонкой шерсти с атласным подбоем, а с лица — ну всё равно что статуя античная. Нос прямой, как по правилу начерченный, о скулы порезаться можно, вот только глаза… Знакомые какие-то глаза, синющие такие… Но как Ящур ни старался, припомнить не смог.

— Яросвет Лютовидович Лиходеев, полковой чародей в отставке, — отрекомендовался гость. Что-то в его голосе было такое… Вроде как неприятное воспоминание пробуждающее. Имя ещё это, Яросвет. Знавал Ящур Яросветов человек восемь, и ни один из них приятным не был. Случается такое с именами. — Разрешите представить послужную грамоту?

— Да вы садитесь, садитесь, — Казимир Всеславович указал на кресло плетёное. — И грамотку давайте, а как же, а покамест скажите, какой предмет-то готовы взять?

— Да любой, — пожал плечами Лиходеев. — Я, может, звёзд с неба не хватаю, так и дурью не страдаю. Мы, люди военные, нам что велено, то и исполнено. Скажут обучить от сих до сих, так и обучу.

Зонтик успел уже в грамотку вчитаться, но, заслышав такие слова, поднял на нового учителя глаза, полные обожания. Вот бы все так! Это ж насколько проще было б с оболтусами малолетними, ежели б каждый учитель учил ровно от сих и до сих, не страдая дурью! Как вон эта краля Загляда…

— Это нам оченно было бы пользительно, — выдохнул он. — А то вон у нас что творится, одна со своим помощником чародейским совладать не может, другой вообще утёк, как вода сквозь сито… — Тут он заметил, что на лице у просителя вырисовывается вопрос, и быстренько беседу свернул и схватился за бумаги. — Так, договорчик подпишем сейчас, а учить будете… Эту, как её, защиту чародейскую! Уж наверное вам с войны-то дело привычное?

— М-м, — протянул Лиходеев с видимым удовольствием, получая от ректора подписанный свиток с магической печатью. — Это же значит боевые чары? Да завсегда!

— Какие боевые⁈ — возопил Ящур, но магия уже скрепила договор.

На следующий день после того моего забега до травника я сделала амулеты подружкам. Времени ушло на то — уйма. Потому про странную историю с Белокопытовым и чародейской птахой Загляды Светославовны я узнала только вечером. И мы тут же принялись гадали, что же это за чары были такие, что высокомерный Будимир Любимыч не пережил их пропажу и решил, похоже, больше не показываться в Школе.

— Да страшный он, небось, как лихо одноглазое, — веселилась Малаша.

— Да-а, — зевала Груня, — уродство какое-нибудь вероятно. Шрам там или губа заячья.

— И не с таким люди живут, — не соглашалась я. — Можно подумать, все вокруг красавцы писанные. Не, это что-то постыдное должно быть.

— Нос, — вдруг тихо предположила Углеша. А когда мы на неё недоуменно посмотрели, порозовела, но продолжила: — Носа нет… от срамной болезни.

Мы мгновение молчали, потом загыгыкали. Никому Белокопытова жалко не было, как-то не снискал он любви и уважения среди подопечных. Разве что к Сновиду относился с явным приятием, хоть вроде и не родственники.

— Меня другое волнует, — Груня нахмурилась, — кто ж теперь вести защиту будет?

Тогда я не придала этому вопросу хоть какого-либо внимания. А зря. Может, оказалась бы готова к тому, что увижу.

Хотя вряд ли.

Он вошёл в зал, и всё задорное безумие, которое в ней творилось без учителя, мигом прекратилось. Все, как заворожённые, глядели на статного незнакомца, видом ровно витязь из былин — высокий, широкоплечий, с выправкой отменной. И только я одна замерла совсем по иной причине: я уже видела это лицо. Более того, я сама его нарисовала. Тем вечером, в канаве, когда спасала неизвестного забулдыгу…

Видать, не такого уж забулдыгу, так?

Взгляд синих глаз пробежался по всем ученикам, и мне захотелось присесть пониже и стать понезаметнее. Вроде бы не сделала я тогда ничего дурного, а привычка таиться при каждом колдовстве не искоренилась: грамотки-то у меня до сих пор нет. Да и кто знает, поблагодарит ли за него этакий витязь или счёт огромный предъявит. Ежели он, как оказалось, солидной учитель, а не местный пропоец, то получается, я ему немало жизнь подпортила тем, что черты изменила. Его ж не узнает теперь никто! Попробуй докажи каждому, что ты — это ты! Да и кто его знает, что там за лицо было, может, обиду на непрошенного лекаря затаил, мол, что ты со мной, негодящая, сделала?

Так что на всякий случай я решила делать вид, что рисунка, тьфу, лица его не узнаю и вообще ничем этаким никогда не занималась. Даже глаза отвела, вроде как не интересен он мне вообще. Правда, удалось мне это сделать не с первого раза. Хорош получился, ничего не скажешь. Вот уж точно, писанный красавец. В самом-пресамом прямом смысле.

Ох, а как девицы наши глазами его пожирали! Этак съедят, ничего не останется. Он же особо никого не выделил, разве что на Оляне на миг остановил взгляд. Она такая же, как я, рыженькая, но из какой-то богатой семьи. В приданное за ней несколько рудников дают, да только она заявила, что пока магию не освоит и свой каменный цветок не сотворит, мужа искать не будет. Про цветок это она возвышенно, так сказать. На деле они с Истомой Ветровым на пару что-то из железа и дерева на артефакторике какой день мастерят.

Ой, и мне взгляд достался! Какие же глазищи у него! Я таких не рисовала, это его, какие от рождения достались. Смотреть в них — что в море-океане купаться. В том смысле что лучше далеко не заплывать. Я сделала вид, что не замечаю внимания пристального. Хоть Малаша и пихнула меня локтем.

— Гляди, гляди, как он смотрит на тебя! — прошептала она так, что ближайшие столы тоже услышали.

Может, и витязь это услыхал. По крайней мере, уголок его губ дёрнулся. Ну или просто решил наконец покончить с рассматриванием.

— Яросвет Лютовидович Лиходеев, — гаркнул он, да так, что побелка с потолка посыпалась. Вот это голосина! Сразу ясно, что военный. — С сегодняшнего дня буду учить вас защитным чарам и прочей помогающей выжить ворожбе.

Защищаться, значит, умеет. Небось и нападать тоже. Что ж ты тогда в кабаке том не применил сих умений? Пьян был настолько?

Я задумалась. Нет, винного духа я от него не почуяла в тот вечер. От кабака и то больше несло. Так что же случилось с тобой тогда, а, Яросвет Лютовидович?

Он же, вопросов моих не ведая, присел на стол учительский, чуть откинув полу кафтана с атласным подбоем, тоже синим, и начал вещать. А я прям заслушалась… Всё никак понять не могла, как же он таким голосом с родными разговаривает? В любви признается? Этак же рявкнет «дорогая моя», так глядь — а она уже с ударом лежит.

— Чары защитные обычно завсегда связывают со стезёй воина или стражника. Вроде как если оружия не касаться, то и против тебя его не обратят. А набеги и вороги случаются не так уж часто, — рассказывал он. — Увы, и без войны человеку порой приходится защищаться и защищать родных.