Глава 21.3
Я зажала рот и второй рукой, отчаянно надеясь, что это поможет мне не пищать от ужаса. Седомил Угрюмович тем временем пытался что-то найти на столе.
— Ну где же?.. Леший знает, куда я!.. О, что тут яблоко делает?
Раздался смачный хруст, с которым зубы вонзились в сочный бочок. Стало ещё страшнее. И тут я увидела, что подол платья немного, но выглядывает из-под стола.
— Муть кикиморина…
Это не я, это Седомил Угрюмович высказал, причём, мои мысли. Я опустила руку и начала подтягивать подол к себе, стараясь делать это медленно, чтобы резкое движение не привлекло внимание его. И тут же услышала, как открыли верхний ящик стола. А значит, учитель не нашёл то, что искал вверху и теперь пойдёт по всем ящикам вниз. Мамочка моя дорогая!!!
— Так, а это что?
Я уже готова была к тому, что меня раскрыли. Надо что-то придумать! Срочно надо что-то придумать! В голове свистел ветер, безжалостно выдувая из неё все мысли. По-моему, там даже гулко стало от пустоты. Прибьёт! Как есть прибьёт!
— О! Вот и он!
По-моему, обрадовались мы оба. Я чуть вслух не выдохнула. Хорошо-то как… сейчас он уйдёт, и надо бежать. Наверное, даже по дереву лучше слезть. Или всё-таки через дверь? А что там с заклинаниями?
— Да леший! Не он.
Я даже не сразу поняла, что только что услышала. Седомил Угрюмович раздражённо кинул что-то на столешницу, тут же отодвинул второй ящик слева, захлопнул его. И через миг мы уже смотрели друг другу в глаза. Секунд пять, не меньше. А потом оба заорали. Седомил Угрюмович отшатнулся и шлёпнулся с корточек на зад, яблоко погрызенное покатилось по полу. А я попыталась выскочить в образовавшуюся щель, не рассчитала, стукнулась головой о столешницу, отчего с неё что-то гулко и звонко попадало. Меня саму качнуло в неустойчивом моём положении, и я свалилась прямо на учителя. Вернее, совсем не прямо, а куда-то ему в колени. Мамочка моя, увидит кто, позора не оберуся!
Ругнулась я ещё знатнее Седомила Угрюмовича, вскочила на ноги — даже удачно — и рванула прочь от стола.
— А ну стоять! — дверь перед мной захлопнулась и полыхнула магией. Наверняка запирающей.
Я развернулась так резко, что подол закрутился вокруг ног.
— Седомил Угрюмович, не губи, дай слово молвить! — закричала я, складывая руки на груди в жесте умоляющем. Кажись, повторяюсь. Но может, тоже сработает?
— Ты кто, леший побери, такая⁈ — рыкнул учитель, хмурясь. — И что тут делаешь в такое время⁈
— Ах, Седомил Угрюмович, да когда ж мне ещё приходить-то, ежели в другое время вы всегда тут? — выпалила я, постаравшись сделать глаза большими и умильными.
Учитель аж опешил от этакой логики. Наверное, в первый раз ему соглядатаи объясняют методы своей работы.
— Зачем? — спросил он ошарашенно.
— Ну как же⁈ — всплеснула я руками, лихорадочно соображая. Что бы за сказку ему скормить? О! — Тут же дух ваш!
— Дух мой, слава богам, всё ещё при мне, — ответили мне.
Кажется, Седомил Угрюмович приходит в себя. А мне такого не надо!
— Да-да, слава богам! Слава! — Я истово воздела руки к потолку и даже посмотрела на него. Чё-т паутины многовато. — Не представляю, как я без вас! Вам надо жить! Обязательно! Долго и хорошо!
Ага, снова косится на меня подозрительно. То, что нужно.
— Так, девица, ты зачем здесь взялась, а?
— Тут дух ваш! А мне репетировать надо! — пояснила я и повернулась к овальному портрету какого-то бородатого боярина, прижала руки к груди и посмотрела на картину влюблёнными глазами.
— Эм… да я вроде не скоморох, чтобы дух мой помогал репетировать, — Седомил Угрюмович в этот раз подозрительно посмотрел уже на боярина на портрете. — Да и Шумила Чаровед тоже.
Опа, это, оказывается, первый чародей при царе-батюшке. А что, внушает!
— Ах, Седомил Угрюмович, не насмешничайте над сердцем девичьем! Я же речь готовила!
— Речь? В моей светлице?
— Да! — провозгласила я. — О, учитель, мудрейший Седомил свет Угрюмович, лучистый светильник разума во тьме жизни моей!
Я гордо посмотрела на открывшего рот мужчину, оценивая произведённое впечатление.
— Это было начало речи! — пояснила я. — А дальше там было про «руки могучие, власы смоляные, очи…» — ох, леший, какие же у него глаза-то, при таком свете и не разглядишь! — как звезды! Нет, как солнца! Как два заката!
— Красные, что ли? — Седомил Угрюмович испугался и полез в ящик стола, вытащил оттуда зеркальце небольшое. — Вроде ж не тёр…
— Красивые! — возмущённо поправила я. — А красные — ланиты!
— Ланиты? — теперь учитель разглядывал свои щеки. — Да, что-то пообветрились.
— Прекрасные ланиты, — влюблённо простонала я и, похоже, этим вывела его из ступора.
— Так, девица… хм, как звать-то тебя?
— Зовите меня милой! — выдохнула я. — Нет, любавой! Ладушкой своей! — и, снова прижав руки к груди, выдохнула: — А я буду звать вас…
Мне кажется, в ожидании, пока я перебирала в уме прозвища любовные, замерло всё. Даже ветер за окном притих, не желая это пропустить. Взгляд же мой зацепился за пятна от мела на рукаве Седомила Угрюмовича.
— Леопардом сердца моего!
Тут выдержка, кажется, изменила учителю. Он тяжело опустился на столешницу и закрыл лицо ладонями.
— П-почему? — почти умоляюще простонал он. — Ты можешь объяснить почему?
— Так красиво же… — пролепетала я, не про мел же рассказывать. — Ах, леопардик мой! — решила, играть так играть, подбежала, пала перед ним… на корточки, схватила за руки и затараторила: — Поверьте, я же с серьёзными намерениями! От всего своего чистого девичьего сердца! Поразили вы меня в него взглядом своим острым! Образом вашим незабвенным! Смотрю на вас и наглядеться не могу!
— Так-так-так, это что ещё такое? — Седомил Угрюмович попытался вырваться, но я не пустила.
— Буду вам верною женой! Рожу вам семерых детишек! Семь мальчишек и одну красавицу-дочку… Хм, тогда восемь получается, — сбилась я, но быстро спохватилась: — И восемь рожу!
Учитель сглотнул от ужаса и резко встал. Потянул меня вверх, а я, не будь дура, приникла к нему и потянулась за поцелуем.
— Да-да, идёмте уже скорее! Давайте в храме прям сегодня соединим жизни наши!
— Боги, за что⁈ — еле слышно прошептал Седомил Угрюмович и произнёс уже громче: — Какой храм⁈ Сопли длинные! У тебя мамкино молоко на губах не обсхоло, а туда же!. Давай-ка обрати взор свой, как там, чистый, ясный на своих сверстников. Они там тоже и с ланитами, и с закатами, тьфу, кикиморина муть, и с власами. А обо мне забудь. Уговор?
— Да какой же уговор⁈ — я так вошла в роль, что у меня аж слёзы на глазах навернулись. — Да я за вас… за вас!
— Не надо ничего за меня! А то доложу Зо… Казимиру Всеславовичу, он мигом тебя из Школы к мамкам-нянькам выдворит, — он потащил меня к двери. — Хочешь к родителям в отчий дом вернуться?
— Не хочу! — испугано пискнула я, невразумительно сопротивляясь. — Но я вас…
— Не-не-не, молчи, всё, иди-ка ты отсюда, — Седомил Угрюмович выдворил меня за дверь, и по ней тут же вновь поползли запирающие заклинания.
Интересно, как скоро он оттуда рискнёт выйти?
— Я буду ждать вас! Я вырасту! И рожу вам восьмерых детишек! — проорала я в замочную скважину.
В ней тут же появился ключ и начал шустро проворачиваться. Ты гляди, и не заедает больше. Вот! Сердце девичье всё исправляет!
Я поорала ещё немного и наконец побежала к Яросвету. Довела одного учителя, доведу и другого!
Глава 22.1
Радомил Светосмыслович, новый учитель чар разума, оказался тем ещё сухарём, оттого я сразу записала его в подозрительные. На своём втором уроке он вяло, едва рот открывая, объяснял, как насыпать соляной круг для ума и диктовал заговор на ясность мысли. Голос у него был ровный, монотонный, сон нагоняющий. Вокруг только и слышались что зевки да стук лбов, упавших на столешницы.
Меня однако в сон не клонило вовсе, а кроме меня ещё подруг моих. И причина сама просилась: у нас четверых защита для разума имеется. У меня чары, а у подруг амулеты, что я им тогда подарила, прознав о пропаже воспоминаний.
