Анвар и Матвей остались вдвоём в тишине прохладной комнаты, ожидая хозяйку.

Дверь открылась без стука. Вошла женщина в тёмном балахоне и глухом хиджабе, скрывавшем всё, кроме глаз — тёмных, живых, полных немого вопроса. За ней, опустив голову, следовала служанка.

— Здравствуйте, господа. Муж сказал, что вы русские. А судя по одежде, — её взгляд скользнул по форме Матвея, — вы из кавказских казаков?

— Да, госпожа, — ответил за обоих Анвар.

Женщина сделала шаг вперёд, и даже сквозь покрывало было видно, как напряглось её тело. — Меня зовут Милица Костич. Вернее, так меня звали пятнадцать лет назад. Я сербка. Мой муж, Никола Костич, поручик Елизаветградского гусарского полка, был направлен в один из формирующихся казачьих полков. По дороге к месту службы на наш обоз напал крупный отряд горцев. Муж погиб, защищая нас… А меня захватили. Со мной была дочь… Мария. Ей было три года.

Она замолчала, сжав пальцы так, что костяшки побелели.

— Горцы не захотели брать ребёнка. Бросили её в разбитой телеге. Я умоляла… умоляла их… — Голос её дрогнул и сорвался в шёпот. Она не замечала льющихся слёз, а память перенесла в тот роковой момент, когда её связанную увозили прочь, а в голове слышался зов плачущей дочки. — Один уже занёс над ней кинжал… Но старик остановил его. Сказал что-то… И они ушли.

Она выдохнула, будто сбросив тяжёлую ношу, и подняла на Анвара взгляд, в котором смешались отчаяние и последняя надежда.

— Всё это время я верю, что моя дочь жива. Вы… вы не слышали, чтобы кто-то взял трёхлетнюю девочку? Сербскую девочку?

Матвей задумался, перебирая в памяти лица и истории.

— Нет, госпожа. Не припоминаю. Я сам из станицы Семёновской, знаю всех. Такого случая не было. Может, Олесь знает? Он из Романовки, — Матвей вопросительно посмотрел на Анвара.

— Умоляю вас, господин Анвар, — голос Милицы дрогнул. — Встретить в Александрии кавказских казаков — это огромная удача. За все эти годы такое происходит впервые. Я упросила мужа дать мне эту возможность.

Анвар медленно кивнул.

— Карим! — позвал он. — Съезди домой, привези Олеся. Скажи, что я велел. Бери возчика. Немедленно.

Олесь примчался весь настороженный и напряжённый. Увидев Анвара и Матвея целыми и невредимыми, выдохнул и чуть расслабился.

— Звали, господин? — склонил голову.

— Олесь, госпожа Ясмин спрашивает…

Анвар коротко передал суть. Олесь нахмурился, задумавшись.

— Был, кажись, такой случай… Урядник Стрелков привёз из похода девочку. Возраст подходит. Я сам тогда пацаном был, подробностей не знаю.

В комнате повисла тишина, такая густая, что слышно было биение собственного сердца. Встрепенулась не только Милица — даже Анвар и Матвей замерли, не дыша.

— Ну, давай же, рассказывай! — поторопил его Анвар, видя, что у Милицы нет сил вымолвить слово.

— А что рассказывать-то? — развёл руками Олесь. — Удочерили, Марьяной нарекли. Говорили, полгода молчала, будто язык отнялся — видать, спужалась насмерть. Сказывали ещё, нашли в разбитой телеге, меж мёртвых тел… Еле дышала.

— Господи… Это она… Это точно она! — вырвалось у Милицы сдавленным шёпотом, больше похожим на стон. — Где она сейчас? Где⁈

— В Романовке живёт. Урядник потом погиб. Осталась тётка Галина одна с тремя дочками. Что ныне с ней — не ведаю. Я ж два года по чужим краям мотаюсь.

— Жива… Жива моя девочка… — Милица беззвучно зарыдала, слёзы текли по лицу, смывая годы отчаяния.

— Не плачьте, госпожа Ясмин, — мягко, но твёрдо сказал Анвар, пытаясь вернуть её в настоящее. — Вдруг это не она? Совпадения бывают.

— Не может такого быть! — Она резко встряхнула головой. — Сердце не обманывает. Оно болит и кричит — это она!

Милица решительным жестом сбросила покрывало, открыв бледное, исхудавшее лицо с огромными серыми глазами. Служанка ахнула, отшатнувшись.

— Похожа? — отчеканила Милица.

Олесь пристально всмотрелся, и его суровое лицо смягчилось.

— Похожа… Очень. Только глаза чёрные и характер у Марьяны — ого-го. Строптивая, на всю станицу знаменита. Как огнём обожжёт взглядом — так все парни пятятся.

— Это… В отца, — сквозь слёзы счастливо рассмеялась Милица, и на мгновение она снова выглядела молодой девушкой. Но радость тут же сменилась мукой. — Но я же не смогу её увидеть… Не смогу сказать, что мама жива, что всё это время любила её… Что же делать? — Она беспомощно обвела взглядом мужчин, ища спасения.

— Успокойтесь, прошу вас, — сказал Анвар обнадёживающе. — Я напишу письмо от вашего имени и через верных людей доставлю. Она обязательно получит его и, уверен, ответит. Ответ придёт ко мне, а я передам вам.

В этот момент тихо вошла служанка, шепнула что-то на ухо госпоже. Тень промелькнула в её глазах.

— Господа, муж недоволен. Мы задержались слишком надолго, — её голос вновь стал тихим и сдержанным, будто она надела невидимую маску. — Передайте ей, пожалуйста… Передайте, что отец её, Николай Святозарович Костич, был из старого болярского рода. Дворянство подтверждено всеми бумагами, они хранились у его отца, подполковника Святозара Костича. Не знаю, жив ли он теперь… Но в архивах, думаю, следы найти можно. Я очень на вас надеюсь, господин Анвар. До свидания. Буду ждать.

И, не дав им сказать ни слова в ответ, уже не Милица, а снова Ясмин, пленница чужого дома, быстро вышла из комнаты, унося с собой вспыхнувшую и такую хрупкую надежду.

Возвращение в Петербург было вынужденным. Я ещё надеялся продлить свой короткий отдых, данный взамен ареста, но приказ Бенкендорфа не обсуждается: арест снят, возвращайтесь.

Мы только начали распаковывать вещи, как снова стук в дверь. На пороге — гвардейский поручик, посланец императора.

— Пакет из канцелярии, ваше сиятельство.

Приглашение. Аудиенция завтра в шесть. И снова это смутное, давящее чувство.

— Что-то слишком часто меня стал удостаивать визитами государь, — вслух произнёс я свои мысли, стоя с бумагой в руках.

— Случилось чего, командир? — мгновенно отозвался Савва, его беспокойство было как барометр надвигающейся бури.

— Не знаю пока, Савва. Завтра будет известно.

На следующий вечер, ровно за пять минут до назначенного часа, я уже стоял в знакомой приёмной. Неизменный полковник Лоренц встретил меня своей сдержанной улыбкой.

— Проходите, ваше сиятельство. Вас ожидают.

Каминный огонь играл бликами на полированном паркете и в золочёных рамах, висевших на стенах. Атмосфера была тихой и торжественной. Это была не парадная аудиенция, а доверительная, почти семейная церемония. Присутствовали лишь трое: Государь Император Николай Павлович, стоявший у стола; Цесаревич Александр Николаевич, внимательно наблюдавший из глубины комнаты; и граф Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов и главный мой начальник, чья фигура в парадном мундире замерла у окна подобно неподвижной тени.

Я вошёл, сделал три бесшумных шага от порога и замер, почтительно поклонившись.

— Государь… Ваше Императорское Величество. Ваше Императорское Высочество. Ваше сиятельство, — мой голос прозвучал тихо, но чётко, как отзвук в этой наполненной значимостью тишине.

— Подойдите, Пётр Алексеевич, — раздался спокойный, глубокий бас Государя.

Я выпрямился и сделал несколько шагов вперёд. Теперь я видел перед собой не императора Российской империи, а усталое, проницательное лицо со знаменитыми бакенбардами. На столе лежали два бархатных футляра: один продолговатый, другой — квадратный.

— Все участники недавних событий отмечены и награждены, — начал Император, и его взгляд, осматривающий меня, сочетал в себе привычную властную твёрдость и редкую в такие минуты теплоту. — Остались только вы, граф. Пора исправить эту несправедливость.

Государь взял из квадратного футляра тяжёлую серебряную звезду ордена Святого Александра Невского. Бриллианты в вензеле «SA» вспыхнули в свете канделябров, рассыпав по комнате холодные искры.