— Мы поняли, — тихо, но чётко сказал Владимир Алексеевич. Павел Степанович лишь молча, по-военному, кивнул. Разговор был окончен. Теперь начиналась их война — война против времени и будущей угрозы.

Когда они вышли, в каюте воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом набора и такелажа. Я остался наедине со своими мыслями и папкой, перетянутой шнуром, — инструкциями и рекомендациями, данными мне графом Васильевым.

Чем глубже я вчитывался в его убористый почерк, тем сильнее сжимался холодный ком в груди. Со страниц на меня глядела пугающая картина. Я начал понимать поистине дьявольскую сложность константинопольских хитросплетений — каждое слово при дворе султана имело тройное дно, каждый визит был частью чужой игры. С горьким укором я осознал, насколько легкомысленно и поверхностно отнесся к этому поручению. Тогда, в Петербурге, оно казалось почти почётной миссией. Теперь же я видел минное поле, на которое мне предстояло ступить.

Отступать было поздно. Значит, только вперёд.

Меня ждал Константинополь — сердце дряхлеющей, больной, но всё ещё опасной Османской империи. Молодой султан Абдул-Меджид I, нетерпеливый и полный надежд, отчаянно пытался вдохнуть в неё новую жизнь. Его реформы, Танзимат, были смелой попыткой влить свежую кровь в одряхлевшее тело. И — что было самым тревожным — кое-что у него получалось. Полностью доверившись европейским державам, он на их кредиты и с помощью их советников перевооружал и обучал армию, пытался реформировать финансы. Но каждое его действие натыкалось на глухое, яростное сопротивление собственной военной касты и аристократии, видевших в изменениях угрозу своей власти.

Империя трещала по швам. Вот и египетский паша Мухаммед Али, при открытой поддержке Франции, практически откололся, пытаясь создать собственную державу. Его сын, Ибрагим-паша, — надо признать, талантливый полководец, — нанёс турецким войскам в Сирии и Палестине ряд сокрушительных поражений. Это и всколыхнуло Лондон. Англия, встревоженная стремительными победами Ибрагима и растущим французским влиянием, теперь спешно собирала коалицию уже для помощи султану. А тут ещё капудан-паша, командующий флотом, перешёл со своими кораблями на сторону мятежного Египта, оставив султана практически беззащитным на море.

Я отложил бумаги. За окном каюты темнело небо над Средиземным морем. В этом клубке противоречий — где союзник сегодняшнего дня становился завтрашним противником, а враг оказывался нашим временным попутчиком, — мне и предстояло действовать. Я потуже затянул шнур на папке. Впереди были чад благовоний, блеск позолоты и смертельный холод большой политики Османской империи.

Константинополь встретил нас без лишнего шума. На причале, в тени пыльных складов, меня дожидался временный поверенный в делах, статский советник Любавин — тот самый нерешительный и осторожный чиновник, о котором предупреждал граф Васильев.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. С благополучным прибытием, — произнёс он, подобравшись. — Статский советник Любавин. Вынужден временно исполнять обязанности поверенного. Резиденция к вашим услугам… — Он запнулся, увидев выстраивающийся на набережной отряд. — Простите, весь этот… эскорт при вас?

— Весь, Илья Александрович. Есть затруднения?

— О, нет-нет! Просто наши помещения, они весьма скромны… Всем разместиться будет непросто.

— Найдите что-нибудь поблизости. Просторное.

— Так точно, ваше сиятельство! Есть одна мысль, — лицо Любавина озарилось внезапной догадкой.

Вскоре наш маленький караван — четыре телеги, добытые стараниями Семёна, — заскрипел по раскалённым булыжникам константинопольских улиц. Воздух был густым и обжигающим.

Старая резиденция и правда была очень скромной. Но уже через полчаса, благодаря усилиям Коренева, мы обосновались в просторной двухэтажной усадьбе с внутренним двором и, о чудо, бассейном. Цену назвали баснословную, но спорить не стал: захваченные на фрегате деньги позволяли, а близость к дворцу Топкапы сулила выгоды. Близость конечно относительная, но всё равно не другой берег Босфора.

Смыв дорожную пыль в живительной прохладе бассейна, я удалился, предоставив его бойцам. Вскоре оттуда понеслись взрывы смеха и плеск — взрослые бойцы резвились как мальчишки, пока грозный окрик поручика Самойлова не восстановил порядок.

Любавин, прибывший вместе с нами, осматривал наше жилище с откровенной, почти болезненной завистью.

— Посольству назначено весьма скромное содержание, — вздохнул он. — О таких апартаментах нам и мечтать не приходится. Надеюсь, дня через два получится пробиться к султану на аудиенцию, но ручаться ни за что нельзя. Восток, ваше сиятельство, дело тонкое: здесь время течёт иначе, и спешка лишь вредит.

Я посмотрел на Любавина, покрасневшего и страдающего от непривычного зноя, и счёл неудобным утомлять его сегодня дальнейшими разговорами. Все вопросы можно отложить до завтра — новый день принесёт новые мысли.

Султан принял меня через день. Дворец Топкапы ослеплял своим великолепием, но аудиенция происходила не в парадном тронном зале, а в малом. Он был выдержан в европейском стиле: позолота, инкрустация, тяжёлые драпировки. В центре, на богато украшенном троне, восседал повелитель.

Он был молод, в военном мундире с орденской лентой через плечо. Его лицо с умными миндалевидными глазами не выражало привычной султанской грозности. Скорее, в нём читался облик просвещённого реформатора, чей взгляд устремлён строго на Запад.

Сделав десять шагов, я остановился и склонился в придворном поклоне:

— Ас-саляму алейкум ва рахматуллахи ва баракатух.

— Ва алейкум ас-салям ва рахматуллахи ва баракатух, — ответил султан, и на его губах дрогнула лёгкая, одобрительная улыбка.

Два сановника, стоявшие по сторонам трона, почтительно склонили головы.

Семён-Анвар, которого я для такого случая облачил в подобающее платье, с низким поклоном и неожиданным для меня изяществом передал мои верительные грамоты одному из вельмож. Казалось, он занимался этим всю жизнь.

— Его императорское величество, — начал я, а Анвар тут же переводил мои слова тихим, плавным голосом, — вверил мне посольскую службу при вашем высоком дворе. В эту трудную для вас пору, в знак доброй воли, к берегам вашим направлена эскадра для помощи в усмирении мятежа. Она ожидает распоряжений вашего величества.

— Вы владеете английским? — вопрос султана, заданный на английском, с чистым произношением, прозвучал как вызов.

" Интересный ход", — мелькнуло у меня. — Да, ваше величество. Моих скромных познаний хватит, чтобы поддержать диалог.

— Прекрасно, — он кивнул, словно ставя точку. — Господин…?

— Генерал-лейтенант, граф Иванов-Васильев.

— Ваша грудь рассказывает целую историю. Белый крест — за боевые отличия? У вас два таких?

— Он хорошо осведомлён, — отметил я про себя. — Три, ваше величество, — и легким движением открыл взгляду султана Георгия на шашке.

— А этот наряд похож на горский, Кавказ? — в его голосе зазвучала неподдельная любознательность.

— Я приписан к Кавказскому казачьему войску.

— Неужели вы казак? — его удивление казалось искренним.

— Нет, служил среди них, ваше величество.

— И где вам довелось проявить свою доблесть? — спросил он, и я понял, что вопрос ведёт в опасную зону.

— Что ж, правда — лучшая дипломатия в данной ситуации, — решил я.

— Война с непокорными горцами, усмирение бунтов… и отражение набегов, исходивших с территории вашей империи, ваше величество.

Эффект был как от холодной воды. Лёгкая учтивость испарилась с лица султана. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось: — Как вы можете говорить это прямо здесь и сейчас?

— И… каков был итог? — выдавил он после паузы.

Я коснулся креста.

— Этот «Георгий» — за дело в Армянской области. Мои четыре сотни рассеяли двухтысячный отряд. — Я сделал важное добавление, глядя ему прямо в глаза: — Это были не ваши регулярные войска, ваше величество, а скопище башибузуков и мародёров.