— Правильный вопрос. А теперь слушайте все очень внимательно, — я обвёл взглядом собравшихся. — Правый фланг — на высоте. Левый — ниже. Расчёт таков: когда пойдёт основная атака, левый фланг первой линии не выдержит. Его сомнут. Противник прорвётся в промежуток между нашими линиями. Вся его ударная масса хлынет в эту брешь.

И вот тут — решающий момент.

— Генерал Роттен, — я посмотрел на него. — Вы должны будете немедленно завернуть ваш левый фланг первой линии, не дав врагу ударить вам в тыл. Это жизненно важно. Перебросьте туда часть орудий и открывайте фланкирующий огонь — параллельно нашей второй линии!

Вторая линия в это время выдвинет вперёд свой правый фланг, создав небольшой «козырёк». С этой позиции ваша артиллерия сможет бить по прорвавшемуся противнику почти в упор. Главное — не поднимать высоко прицел. Контролируйте каждый выстрел.

Кавалерия — на крайнем правом фланге, в укрытии. Ждёт только моего сигнала. Ваша задача — обрушиться всеми силами в нужную секунду. Атака — исключительно по сигналу.

Все подошли к карте, и я подробно, буквально на пальцах, разъяснил место каждой части, каждому командиру — его роль в этом замысле. Ответил на все вопросы. И в конце, глядя в глаза каждому, заставил повторить свою задачу — я должен был быть уверен, что все поняли меня дословно.

После совещания я остался один со своими мыслями и картой. План был подобен хрупкому механизму: стоит одному винтику отказать — и всё рассыплется. Но иного выхода не было. Завтра мы либо устроим Ибрагим-паше кровавую баню в этой ловушке, либо нас сотрут с лица этой выжженной земли.

— Неспокойно на душе, ваше сиятельство? — тихо спросил Роттен подойдя ко мне.

Я оторвался от карты, на которой так и стоял перед мысленным взором призрак надвигающейся катастрофы.

— Не без этого, Альберт, — я не позволил себе ещё один тяжёлый вздох. Присутствующим нужно было видеть уверенность, а не сомнения.

— План… он гениален в своей дерзости, — Роттен выбирал слова осторожно. — Но исполнение… Простите, с такими войсками?

«Вот именно. С этими войсками», — пронеслось у меня в голове. Вместо этого я сказал твёрдо:

— Самое главное — ваша часть. Держитесь и выполните манёвр точно. Если ваш фланг рухнет, игра окончена.

Глаза Роттена вспыхнули холодным стальным огнём.

— Можете не сомневаться, генерал!

Его уверенность разбилась о мрачную тень, приблизившуюся к столу. Мирза эфенди стоял, будто грозовая туча. В его взгляде читалось не просто сомнение — жгучая обида и гнев.

— Ферик, — его голос был низким и густым.– Вы отдаёте моих людей на заклание? Это жертва?

Я медленно поднял на него взгляд.

— Мирза-эфенди, — произнёс я без тени раздражения. — А если подумать?

Семён перевёл, и сам застыл, затаив дыхание. Мирза смотрел на меня с немым вопросом, почти с болью. Потом его взгляд, будто против воли, скользнул к нарисованному на пергаменте плану. Он впился в схему левого фланга, в этот роковой клин.

— Ты будешь биться до последней разумной возможности, — моя указка легонько ткнула в бумагу. — А потом отведёшь всех, кто сможет держать оружие, сюда. — Указка из прутика описала короткую дугу и замерла позади позиций прусских гренадер. — Встанешь здесь. Плечом к плечу с Роттеном. И будешь стоять насмерть. Не как жертва, а как железная дверь, которая преградит врагу дорогу в тыл.

Произошло поразительное. Будто кто-то зажёг светильник внутри него. Хмурые брови Мирзы поползли вверх, тяжёлый взгляд прояснился, освободившись от груза непонимания. Он увидел не смертельную ловушку, а шанс на спасение и новую, почётную роль.

— Исполню, ферик, — сказал он уже твёрдо, и в его голосе впервые зазвучала не покорность, а решимость.

Наш выход, назначенный на шесть утра, был спешно перенесен на четыре. Всему виной — гонец с дальней заставы. Он примчался в лагерь, запыхавшийся, покрытый пылью, с вестью, переворачивающей все планы: Ибрагим-паша движется к нам. Его армия заночевала всего в двадцати верстах, и к полудню уже будет у наших позиций.

И лишь первые проблески зари начали рассекать темноту, как войска пришли в движение. Со всех сторон доносился тяжкий гул от топота тысяч ног, ржание лошадей, лязг оружия и приглушённые команды офицеров. Эта тревожная симфония нарастала с каждой минутой. Объезжая позиции в окружении верной охраны, я чувствовал на себе пристальный взгляд Мехмет Саид-паши. Он не отходил ни на шаг, будто пытался уловить и оценить каждый мой жест, каждое принятое решение. К одиннадцати часам практически все части и подразделения заняли свои позиции. Войска стояли в тревожном ожидании. Почти все командиры прибыли с докладами о готовности к бою. Поехал вдоль первой линии. Мирза эфенди прислушался к моему совету и соорудил жиденькую баррикаду из телег и арб. Хоть что-то при атаке кавалерии помеха на пути. Даже такое хлипкое сооружение создаёт иллюзию защищённости. Заметил напряжение Мирзы.

— Уважаемый Мирза эфенди. Всё будет хорошо! — решил поддержать его. — Главное чётко и вовремя провести манёвр. Ещё раз поясните командирам, что делать и когда.

— Слушаюсь, ферик.

Роттен грамотно расположил свои части и артиллерию. Вторая линия выстроилась согласно плану. На удивление выполнение моей диспозиции было относительно чётким и своевременным. Вернувшись во вторую линию, я демонстративно устроился под хлипким навесом пить кофе в компании с Мехметом Саид пашой. Все должны видеть– командир спокоен и уверен.

— Скажите, граф, что больше всего вам претит в Османской империи? — спросил Мехмет Саид, пытаясь отвлечь меня от тяжких дум перед сражением.

Я ответил, не отрывая взгляда от далёкого горизонта, где скоро должно было показаться войско:

— Рабы. Рабовладение.

Мой собеседник едва заметно улыбнулся.

— А разве ваше крепостное право лучше? Разве это не то же рабство, только под другим именем?

— Не лукавьте, уважаемый Мехмет Саид, — я наконец повернулся к нему. — Крепостное право — наш позор, это верно. Но проводить между ними знак равенства — слепота. Ваш султан, я слышал, готовит указ против работорговли. Но мы-то с вами понимаем: одно дело — запретить рынки, и совсем другое — вырвать с корнем то, что вплелось в саму ткань вашей жизни. Народ не поймёт одного лишь указа. Для этого нужна не одна реформа, а смена векового уклада. Это тема… — я махнул рукой, — для долгих бесед у камина, а не для поля боя.

— Командир! Войска Ибрагим-паши на подходе. Авангард уже в пределах видимости, — доложил Паша.

Я щёлкнул крышкой карманных часов. Стрелки сходились ровно на двенадцати. — Ровно полдень. К делу.

Ибрагим-паша не стал бросаться в атаку с марша. До двух часов он выстраивал войска, собирая их в грозный кулак, и только тогда двинул вперёд. Первой пошла кавалерия. Наши батареи выждали момент и ударили картечью почти в упор. Эффект был страшен — конная лава, словно наткнувшись на невидимую стену, смешалась, завернула вправо и начала беспорядочно откатываться. В ответ загрохотала их артиллерия. К нашей общей радости, орудий у паши было немного, но и этих ядер хватило, чтобы посеять хаос в наших рядах и нанести болезненный урон.

Затем в атаку пошла пехота. Я был удивлён, с ходу проломить наш левый фланг им не удалось. Редифы Мирзы-эфенди оказали ожесточённое, отчаянное сопротивление. Земля гудела от топота тысяч сапог, криков и непрерывной ружейной пальбы. Но постепенно, шаг за шагом, наш строй поддавался чудовищному давлению и начал отступать. Вторая линия, где находился и я, замерла в тревожном ожидании, наблюдая, как первая медленно сгибается под натиском.

И настал роковой миг. Левый фланг дрогнул и рухнул. С диким, торжествующим рёвом османы хлынули в образовавшуюся брешь. Мирзе эфенди, однако, удалось невозможное: он отвёл остатки своих бойцов в тыл правого фланга и даже выкатил туда три уцелевших орудия из шести. От его отряда оставалось меньше семисот человек.