— Пётр, что всё это значит? — голос Кати был ровным, слишком ровным, и оттого вдвойне опасным.

По её лицу я понял, что догадка уже оформилась в уверенность. Отступать было некуда. — Катя, это мои дети. Близнецы, Саша и Шура. Теперь они будут жить с нами.

— Как… твои дети? — она медленно поднялась и подошла вплотную, не сводя глаз с Шуры. — Объяснись. Сейчас же.

— Прости. Так вышло. Давай обсудим всё позже, — я попытался взять её за руку, но она отстранилась.

В её взгляде читалось всё сразу: растерянность, жгучая досада, глухой укор. Она смотрела на меня, словно видя впервые. Потом её глаза снова упали на Шуру. И тут произошло невероятное.

Моя маленькая дочка, встретив её взгляд, вдруг беззаботно улыбнулась во весь беззубый рот, потянула к Кате пухлые ручки и чётко, ясно произнесла: — Ма-ма.

Воздух в комнате будто застыл. Катерина на миг остолбенела, а затем, повинуясь безотчётному порыву, машинально приняла ребёнка из моих рук. Шура тут же доверчиво обвила её шею и прильнула щекой к плечу, словно искала убежища.

Катя стояла, держа на руках маленькое, тёплое, прижавшееся к ней существо, и смотрела куда-то в пространство, а по её щеке медленно скатилась слеза.

Поздно вечером Катерина тихо вошла в нашу комнату.

Я сидел в кресле с закрытыми глазами. Усталость навалилась на меня, явив чувство абсолютного равнодушия к последствиям моего поступка. Чтобы ни случилось, дети останутся со мной.

— Значит, всё это время княгиня Оболенская была твоей любовницей. Вот и раскрылась загадка отцовства её детей. — Горько усмехнулась Катерина.

— Нет. Это случилось один раз во время её пребывания на Кавказе, накануне моего ареста. С тех пор я не видел её и не встречался. Про детей я узнал сегодня. — Устало ответил я, не открывая глаз.

— Как сегодня? — искренне удивилась Катя.

— У меня была с ней деловая встреча. Она призналась, что это мои дети.

— И что, она отдала тебе детей⁈

— Нет, конечно. Она не хотела этого делать. Я настоял. В ближайшее время княгиня уезжает за границу, надолго. Я не желаю, чтобы мои дети росли в чужой стране у чужих людей. Они слишком малы для такой тяжёлой дороги. Прости меня, Катя, я не хотел причинить тебе боль.

— Не хотел, но сделал это. Получается, что теперь и я могу себе позволить любую вольность, а потом извинюсь как ни в чём не бывало.

И тут меня накрыло. Я резко подался вперёд и впился в неё своим фирменным взглядом.

— Запомни, Катерина, говорю в первый и последний раз. «Когда я кого-то имею — это мы имеем. Когда тебя имеют — это нас имеют». Подобного я допустить не могу. Наказание будет жёстким для всех причастных.

Видимо, у меня был такой свирепый вид, что Катерина замерла под моим взглядом, боясь шевельнуться.

— Более я не буду оправдываться. Что сделано, то свершилось. Я люблю тебя и приму любой твой ответ. Поступай, как считаешь нужным, но дети останутся со мной.

Боясь, что наговорю лишнего я быстро вышел из комнаты. И так напугал Катерину своей вспышкой ярости.

На следующее утро Пётр уехал на службу, оставив за собой гулкую, напряжённую тишину. Катерина не сомкнула глаз всю ночь. Мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, перемешивая обиду, боль и странную, непрошеную жалость к тем двум маленьким существам, что теперь спали в её доме.

Утром, обессиленная, но движимая каким-то любопытством, она зашла в детскую. Шура, увидев её, сразу же потянула ручки и, неловко перебирая ножками, устремилась к ней, как к родной матери. Катя машинально подхватила девочку, и та мгновенно устроилась у неё на руках, вцепившись в складки платья с таким видом, будто никогда не собиралась отпускать. Попытки Вари осторожно забрать ребёнка накормить встретили тихий, но решительный протест.

К всеобщему удивлению, Дмитрий отнёсся к новым обитателям дома со спокойным, почти отеческим достоинством. Он не капризничал и не ревновал, а, напротив, взял близнецов под своё негласное покровительство. После завтрака детская наполнилась непривычным, живым шумом: сдержанный смех и спокойный голос Димы, что-то объяснявшего Саше.

Катерина, стоя в дверях, не могла оторвать глаз от этой картины. И не могла не заметить того, что резануло её сердце с новой силой при дневном свете. В чертах маленького Саши, в его серьёзном взгляде угадывался Пётр. Но Шура… Шура была его живым отпечатком. Та же форма бровей, тот же упрямый изгиб губ, когда она сосредоточена. Катя инстинктивно прижала к себе девочку, ощутив внезапный, острый укол той самой боли, которую надеялась оставить в ночи. Дмитрий, с его тонкими, одухотворёнными чертами, был вылитой её копией. В этом странном смешении лиц и судеб было что-то неотвратимое, горькое и одновременно радость, замешанная на грусти.

После обеда она зашла в кабинет деда. Старый граф внимательно посмотрел на внучку.

— Дедушка, я не знаю, как мне быть, посоветуй.

— В таких делах, Катенька, я не советчик. Это касается только тебя и Петра. Бывает и так, девочка моя. — Грустно вздохнул граф. — Но можно посмотреть на это обстоятельство и с другой стороны. То, что Пётр признал детей, не отвернулся и взял ответственность за них, не побоявшись последствий своего поступка, говорит о многом.

— Ну, конечно, благородный, великодушный князь Иванов-Васильев. — С сарказмом произнесла Катя.

— Знаешь, дедушка, что вчера сказал Пётр? — Катерина сделала небольшую паузу для эффекта. — «Когда я кого-то имею — это мы имеем. Когда тебя кто-то имеет — это нас имеют. Подобного я допустить не могу. Наказание будет жестоким. Для всех».

Граф откинулся в кресле. «Я… имею. Нас… имеют», — медленно, с расстановкой повторил он, будто пробуя на вкус каждый слог. Потом хмыкнул. Ещё раз. И вдруг разразился хриплым, старческим смехом, от которого затряслись его плечи и слезы выступили на морщинистых веках. «Ну, Пётр… Ну, сукин ты сын! — сквозь смех выговаривал он, отдуваясь. — Точно… О-о-точно!»

— Дедушка, что с тобой? — нахмурилась Катерина, не понимая повода для такой веселости.

— Прости, родная, ради Бога, — граф отёр глаза уголком платка. — Твой муж… он гениальный грубиян и пошляк. Может одной фразой, пусть и похабной, выхватить самую суть любого высокого философского понятия. «Зрит в корень», как говаривали при покойном императоре. В этом его страшная сила.

— В этом ваше с ним невыносимое мужское лицемерие! — вспыхнула Катерина. — Вы всё сводите к этому… к этому животному!

Не дав ему ответить, она резко развернулась и вышла из кабинета, звонко хлопнув дверью.

Смех графа постепенно стих, превратившись в довольное кряхтенье. Он откинулся на спинку кресла, и в тишине кабинета его мысль прозвучала с отчетливой, едкой ясностью:

«Ну что ж, Пётр… Между делом — овладеть первой красавицей света. Как не позавидовать такому молодцу. В наше время это называлось бы блестящей комбинацией».

Уголки его губ дрогнули в усмешке, в которой смешались ирония, одобрение и легкая, почти забытая горечь былых времен.

Конец 10 книги.