— Мне Мара рассказывала. И бабушка Миши тоже. Она его очень уважает, говорит, что Пётр Алексеевич набрал такую силу, о которой другим и мечтать не приходится. Может к царю в любой момент прийти — и царь его принимает. Представляешь, мама? К самому царю!

— Послушай, дочка, — тихо, но твёрдо заговорила Мелис, беря Лейлу за руки. — Твоё дело теперь — семья, муж и, конечно, дети. Остальное — не твоя забота. И запомни: Пётр Алексеевич — человек благородный и честный. Никогда, ты слышишь, никогда и ни с кем не говори о нём лишнего.

— Понимаю, мама, — кивнула Лейла, а затем, после небольшой паузы, осторожно добавила: — Отец хочет забрать к себе вторую жену с сыном. Говорят, её отец и брат погибли во время набега на Грозную, и она теперь в полной нужде. Её зовут Фатима, а сына — Амир? Лейла внимательно посмотрела на мать, и в её глазах мелькнула лёгкая, понимающая усмешка.— Хорошо, что у русских в обычае — одна жена. Не придётся делить ни дом, ни сердце.

— Не всегда в жизни бывает так, как хочется тебе, дочка. Умей принять достойно всё, что уготовила тебе судьба. Постарайся в любом случае остаться человеком.

Наш выход в море пришёлся на начало декабря. Я облегчённо вздохнул. Возвращался даже раньше планируемых шести месяцев. Мурат носился по кораблю, с любопытством проникая во все щели и потаённые места. Матросы с улыбкой смотрели на салагу, подтрунивая над ним. Паша и Аслан ежедневно гоняли его без всяких скидок. Физические упражнения и работа с ножом, с шашкой. Матросы, когда увидели, что творит с ножом Паша, тихо присвистнув внимательно наблюдали и тихонько повторяли приёмы боя. Нам удалось относительно спокойно преодолеть морской участок пути. Севастополь встречал промозглым ветром с мокрым снегом. Распорядившись насчёт размещения Мехмет Саид-паши, я направился к военному губернатору Севастополя и командиру Черноморского флота адмиралу Лазареву Михаилу Петровичу. Адмирал принял меня сразу, узнав о моём прибытии.

Много наслышанный об адмирале Лазареве, я с большим интересом рассматривал эту легендарную личность.— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — четко приветствовал я Лазарева.

Крепкого сложения, с заметной проседью, в мундире с множеством орденов и звёзд.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — Загадочно произнёс он в ответ. — Дайте мне хорошенько рассмотреть вас.

— Простите, ваше высокопревосходительство, но не вижу причин столь пристального внимания к мой персоне.

— Ну не скажите, ваше сиятельство. Герой захвата фрегата «Варна», командир корпуса османов, выигравший сражение у Ибрагима-паши. Человек, который смог «умыть» адмирала Нейпира. Продолжать? Нахимов и Корнилов мне все уши прожужжали, чуть ли не подпрыгивая от восторга. А ваше предложение ввести в наши флотские сигналы «Погибаю, но не сдаюсь» дорогого стоит. За одно это честь и хвала вам, Пётр Алексеевич. Вы позволите?

— Вам, Михаил Петрович, можно.

— Вот и замечательно. Знаете, Пётр Алексеевич, у меня много вопросов к вам. Особенно в части некоторых обстоятельств, касающихся Севастополя. — Лицо адмирала стало серьёзным. — Вы сможете вечером уделить мне внимание? Не волнуйтесь, я распорядился подготовить для вас и представительства султана дорожный выезд. Всё будет в самом лучшем виде, который я могу позволить себе.

— Непременно, Михаил Петрович, скажем, в семь часов.

— Договорились, не возражаете, если будут присутствовать Нахимов и Корнилов? — Не только не возражаю, а настаиваю.

Нанеся визит военному губернатору, я направился прямиком в жандармское управление. В приёмной запах казённого спокойствия. Дежурный корнет, дремавший у стола, вздрогнул, увидев меня, и вмиг вытянулся в струнку. Его молодое лицо застыло в почтительном напряжении.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Корнет Дубинин!

Я кивнул:

— Начальник у себя?

— Так точно! — выпалил он.

— Проводите меня к нему.

Он почти бесшумно провёл меня по коридору, остановился у глухой двери, отворил её и снова замер. Кабинет предстал передо мной во всей своей безликой казённости: голые стены, тяжёлый стол, скудный свет из окна. И за этим столом — сухопарый полковник в синем, жандармском мундире. Он поднял на меня взгляд, медленно встал. Его приветствие прозвучало сухо, отстранённо и без малейшей тени подобострастия к моему чину. Достав из внутреннего кармана плотный конверт, я положил его на стол.

— Господин полковник[v1], требуется безотлагательно отправить это письмо в Пятигорск, подполковнику Булавину.

Он медленно перевёл взгляд с меня на конверт, будто оценивая его толщину и вес.

— Осмелюсь напомнить, ваше высокопревосходительство, — голос его был неприятен, — жандармское управление частной почтовой службой не занимается. Даже для особ вашего ранга.

Его взгляд, равнодушный и холодный, встретился с моим. В воздухе повисло краткое, но густое молчание. Я не стал спорить. Вместо этого, не сводя с него глаз, я достал серебряный жетон и беззвучно положил его рядом с конвертом.

Лицо полковника дрогнуло на мгновение. Равнодушие будто смыло внезапным потоком ледяной воды. Он взял колокольчик, резко тряхнул его.

— Дубинин! Вахмистра. Сию минуту!

Вахмистр явился почти бегом. При мне конверт опечатали сургучом, пламя свечи на мгновение осветило напряжённые лица, составили сопроводительную и взяли под расписку.

— Это всё, ваше высокопревосходительство? — спросил полковник уже совсем другим тоном — сдержанным, но глубоко почтительным.

— Благодарю за содействие, полковник.

Я развернулся и вышел, оставив его размышлять над внезапным визитом.

Суть письма Булавину была проста: как можно быстрее доставить вложенное Хайбуле. В той небольшой[v2] записке я был предельно краток: «Мурат жив, здоров. Следует со мной в Петербург. Остальное позже». Не стал испытывать терпение и без того измученных неизвестностью родителей — пусть сначала успокоятся, узнав главное.

Тем временем мои люди озаботились дорогой: прикупили мне тёплую горскую бурку, а себе — практичные короткие полушубки. Мурата я нашел уже более спокойным — известие о посланной вести родителям явно сбросило с него груз. Шок от пребывания в рабстве постепенно отступал, уступая место иному, более горькому и ясному чувству. Полагаю, его отношение к работорговцам теперь ни в чём не уступало моему собственному. Если не превосходило его.

Ровно в назначенный час я переступил порог кабинета военного губернатора.

— Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Искренне рады вас видеть, Пётр Алексеевич!

Нахимов и Корнилов встретили меня тёплыми, радостными улыбками. Мы расселись по креслам в ожидании, пока денщики накроют стол для чая.

— Итак, господа, — начал Лазарев, когда суета утихла. — Прошу извинить, Пётр Алексеевич, но я должен спросить прямо: ваши сведения действительно достоверны?

— Абсолютно, Михаил Петрович, — кивнул я. — Ещё раз подчеркну: это секретнейшие данные. Англия усиленно сколачивает новую коалицию. Доподлинно известно, что Франция уже дала своё согласие. К ним готовы примкнуть итальянские государства, Австрия и, конечно, Турция — её мнение, впрочем, никто спрашивать не станет, её просто принудят. Единственное, чего мы не знаем, — это сроки. Убедительно прошу вас отнестись к моему предупреждению со всей серьёзностью. И запомните — вбейте себе в голову, простите за резкость — никогда Просвещённая Европа не примет нас в свою «дружную семью». Для них мы навсегда останемся варварами. Вся наша история — сплошная череда попыток расколоть и уничтожить нашу державу. И они не остановятся. Я не против прогресса, не против полезных заимствований. Я против рабского подражания этим «светочам», против щенячьего восторга, когда нас снисходительно похлопывают по плечу, а отвернувшись — с отвращением вытирают руки. И кто они, чтобы судить? Грязные и вонючие англичане, лицемерные французы…

Я откинулся на спинку кресла, внезапно осознав, что мой гневный порыв повис в воздухе, а лица слушателей выражали глубокую задумчивость, смешанную с лёгким шоком.