Поздним вечером Хайбула и Мелис остались вдвоём в тишине женской половины дома. Мелис не выпускала из рук тот сложенный листок, будто боялась, что вместе с ним улетучится и хрупкое счастье — весть о сыне.

— Он ничего больше не написал? — тихо спросил Хайбула, глядя на огонь в очаге.

— Нет, — прошептала Мелис, прижимая письмо к груди. — Написал только, что подробности сообщит позже. Но разве это сейчас важно, Хайбула? Главное — наш мальчик жив. Жив и здоров. Я чувствую… я знаю — это Всевышний направил Петра к нему. Иначе как объяснить такую милость? Он любит Петра и хранит нашего сына.

Хайбула не стал спорить. Он просто протянул руку, притянул жену к себе и крепко обнял её, чувствуя, как наконец отпускает та каменная тяжесть, что все эти месяцы лежала у него на сердце. Он смотрел на свою любимую жену, которая будто засохший цветок ожила политая живой водой. Все эти месяцы он не мог смотреть её в глаза, чувствуя вину за то, что не смог уберечь сына, предусмотреть и предотвратить беду.

Он забрал вторую жену Фатиму с сыном Амиром из горного селения. Она, лишённая поддержки родни, бедствовала. Мелис встретила её безмолвно. И этим молчанием, прямым взглядом и безупречно холодным гостеприимством сразу очертила для новой обитательницы дома чёткие, непререкаемые границы.

Наше прибытие в Петербург прошло тихо и незаметно для широкой публики. Мехмет Саид-паша отправился в османское представительство. Я же отправился к себе домой, в котором проживали Лейла с бабушкой Михаила. Елизавета Алексеевна, удивлённая приездом Мурата со мной, не успела забросать меня вопросами, как, переодев Мурата в кадетскую форму, мы отправились в кадетский корпус.

Отправив Мурата в роту, я зашёл к начальнику корпуса. Марат очень просил не говорить никому, что он побывал в рабстве. Начальник корпуса, увидев столь значимую особу, не на шутку заволновался.

— Генерал-лейтенант граф Иванов Васильев! — представился я. — Ваше превосходительство, я привёз кадета Мурата Омарова. Настоятельно вам рекомендую не тревожить мальчика расспросами о его непредвиденной задержке. Мурат случайно оказался втянут в межклановые распри. Его императорское величество извещён об этом неприятном инциденте.

Известие о заинтересованности императора придало вес моей просьбе. Все в корпусе знали, на чьём коште находился кадет Омаров.

— Будьте уверенным, ваше высокопревосходительство, я прослежу за этим.— Благодарю вас за понимание, генерал.

Домашние встретили меня с восторгом и искренней радостью. Дмитрий, увидев меня, неуклюже побежал ко мне. Про Катю и Аду можно было не говорить. Дмитрий Борисович оказался дома из-за простуды. Он вышел из кабинета на шум, который поднялся в доме. Заверив всех, что это ненадолго, мы уединились с ним в кабинете и пропали до позднего вечера.

Мне предстояла встреча с императором. Накануне мы с Дмитрием Борисовичем проговорили до позднего вечера. Он выслушал мой подробный рассказ о всех мельчайших подробностях. Я ответил на все его вопросы, даже самые неожиданные, обсудив с ним главные моменты предстоящий встречи с императором. В свою очередь он довел до меня все важные события, произошедшие в Петербурге во время моего отсутствия.

Перед визитом к императору, естественно, я прибыл на встречу со своим непосредственным начальством.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Здравствуйте, граф, — ответил с лёгкой улыбкой Бенкендорф. Выглядел он, на удивление, замечательно: исчезла землистость лица, пропали мешки под глазами, а взгляд был бодр и ясен.

— Что, Пётр Алексеевич, заметили перемены? Всё — благодаря вашим рекомендациям. За что ещё раз благодарю. А вы, как всегда, устроили переполох в политическом болоте и пребываете в прекрасном расположении духа. Его величество отложил приём посланника султана, горит нетерпением увидеть вас. Основное мне известно из ваших докладов. Так что же вы хотите мне доложить, чего нельзя доверить бумаге?

— Очень важное, Александр Христофорович. Незадолго до отъезда из Константинополя я получил достоверные сведения. Приказ о нападении на нашу миссию отдан лично английским послом, Стратфордом.

— Граф, это… более чем серьёзно. У вас есть доказательства?

— Документального подтверждения нет, Александр Христофорович. Но информацию передал человек, присутствовавший при отдаче того приказа.

— Он может выступить свидетелем?

— О чём вы говорите⁈ — я невольно повысил голос. — Он действующий сотрудник. Раскрытие его связи со мной будет для него смертным приговором.

Бенкендорф смотрел на меня с холодным сомнением. Его взгляд выражал недоверие к самому факту, что у меня мог быть агент такого уровня.

— И кто же он? Вы, разумеется, мне не скажете?

Я промолчал. Ответ был красноречивее любых слов.

— Надеюсь, граф, вы не предприняли никаких действий, выходящих за рамки закона? — в его голосе прозвучала тревожная нотка.

— При всём моём желании, сведения поступили в день отъезда. Физически я ничего не успел.

Мне показалось, Бенкендорф незаметно выдохнул.

— Александр Христофорович, его величество даст разрешение на ответную акцию?

— Нет. Разумеется, нет. Это уже за гранью допустимого. — моментально отреагировал Бенкендорф.

— Ваше высокопревосходительство, — я сделал шаг вперёд, — растолкуйте мне, человеку, видимо, тупому и не дальновидному. Почему английский посол может с лёгкой душой отдать такой приказ, а мы должны свято блюсти правила международного права и терзаться угрызениями совести? Посол никогда не признается, что из-за его приказа погибли двенадцать человек. Но и мы не станем признаваться, если с ним что-то случится. Может, вы отдадите мне такой приказ? Я исполню. И никто — никогда — не услышит от меня вашего имени.

— Нет, граф. Я запрещаю вам даже думать об этом.

— Ну что ж… — я развёл руками. — Пусть тогда османы отвечают за то, о чём и не ведают. Вы же прекрасно понимаете: англичане пошли на крайние меры, чтобы убить именно меня. За все их сорванные планы относительно России и за мои связи при дворе султана. Я уверен, гибель Грибоедова в Персии наверняка спровоцирована другой стороной, — вставил зачем-то я. Неотрывно смотрел Бенкендорфу в глаза, не оставляя ему ни мгновения на уклончивую отговорку.

— Мы не можем позволить себе подобного. — Отвел глаза Бенкендорф, не в силах вынести моего требовательного взгляда. — Пётр Алексеевич, не вздумайте вспоминать Грибоедова при императоре. Напоминание об этой трагедии вызывает в нем отрицательные чувства.

Через два часа мы с Бенкендорфом, пройдя бесконечными коридорами и залами Зимнего дворца, проследовали к кабинету императора.

— Здравствуйте господа. Император недавно справлялся о вас, проходите. — Лоренц открыл двери кабинета.

— Здравия желаем ваше императорское величество, — негромко поздоровался Бенкендорф за нас двоих.

Сумеречный свет, едва пробивавшийся сквозь высокие окна, лишь подчёркивал мрак, витавший в просторном кабинете. Слабый свет свечей выхватывал лишь часть большого кабинета. За массивным столом, подобный гранитному утёсу, восседал Император Николай I. Его лицо было неподвижной маской, в которой читалась нескрываемая холодная, всесокрушающая ярость, сдерживаемая лишь титанической силой воли. По правую руку, в тени государя, притаился граф Нессельроде. Его тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд, скользнувший по мне, был краток и беспощаден, как удар стилета. За спиной императора стоял цесаревич Александр. Меня не пригласили приблизиться. Я замер у порога, под тяжелым, давящим взором самодержца.

— Граф Иванов-Васильев, — голос государя прозвучал тихо, но от этого каждое слово лишь добавило и обозначило напряжённость ситуации. — Двенадцать душ. Двенадцать русских подданных, оставленных в турецкой земле. Вы являетесь ко мне с докладом о победе? Или с повинной?

— Ваше Императорское Величество, это доклад об исполнении долга ценой крови. Нападение было тщательно спланированной акцией…