— Я согласна, — прошептала она, и в этих двух словах прозвучала вся гамма чувств: и покорность судьбе, и вызов, и горькое торжество над собственным страхом.

— Раз уж я стала твоим секретным агентом, — её голос внезапно стал тихим и лишённым всякой светской игры, — то, значит, могу поделиться и своим главным секретом.

Столь резкий, обвальный переход на «ты» насторожил меня. Это был не панибратский жест, а сбрасывание всех масок, движение в самое нутро доверия и боли.

— Ты знаешь, что я родила двойню. Так вот, отец, Пётр… это ты.

В её взгляде не было ни вызова, ни торжества, ни желания мстить. Только глубокая, бездонная печаль и усталость от долгого молчания.

— Это наши с тобой дети. Александр и Александра, — она произнесла имена почти шёпотом и отвернулась к окну, будто не в силах вынести моего взгляда.

— Ты… уверена? — слова вышли хрипло, хотя я уже знал ответ.

— Тогда… ты был единственным. Единственным мужчиной за всё то время, что я была на Кавказе. — Её ответ прозвучал не как упрёк, а как простая, неоспоримая констатация судьбы. Она дёрнула за шнурок колокольчика. Вошедшей служанке приказала: — Попроси Варвару привести детей.

Она сидела, уставшая и опустошённая до самого дна, не глядя на меня. В кабинет вошла не служанка, а статная молодая девушка в строгом платье гувернантки, с безупречной осанкой. На руках она бережно несла одетую в кружева девочку. Следом, в почтительной позе, вошла другая служанка с мальчиком.

Констанция, будто силой воли собрав последние остатки нежности, поднялась, подошла к Варваре и приняла на руки дочь. Две пары детских глаз, тёмных и любопытных, устремились на меня, задержавшись на блеске орденов на моём мундире.

Я замер. И медленно, преодолевая внезапную сухость во рту, всмотрелся в маленькие личики. И… убедился. Сходство, особенно с девочкой, было поразительным. Это был не общий намёк на черты, а явное, почти зеркальное отражение — разрез её глаз, линия бровей, сам взгляд. Моя собственная кровь смотрела на меня с рук женщины, которую только что завербовал.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким покачиванием Констанцией дочери на руках. Варвара, понимая всю значимость момента, стояла недвижимо, а в её глазах читалась не служебная почтительность, а тревожное, материнское беспокойство.

Я взял на руки сына. Мальчик, доверчиво потянулся ко мне, и его маленькие пальцы тут же устремились к холодному блеску ордена Святого Владимира. Я замер. Внутри всё перевернулось и застыло, но годы железной дисциплины сделали своё — лицо осталось непроницаемой маской. К моему собственному удивлению, на душе не было ни паники, ни страха. Была лишь странная, ледяная ясность. Что сделано — то сделано. Теперь нужно было думать о последствиях, как говориться «поздняк метаться».

— Надеюсь, ты не собираешься брать их с собой? — спросил я, глядя, как дочь в её руках теребит кружевной воротник.

— А ты предлагаешь оставить их у тебя? — в её голосе прозвучала горькая ирония. — Ты просто привезёшь двоих детей в свой дом и представишь их своей жене? «Встречай, дорогая, это наши с княгиней Оболенской двойняшки»?

— Слишком много вопросов, Констанция. Мои отношения с женой — не твоя забота, — отрезал я, и в голосе впервые зазвенела сталь. — Я не позволю, чтобы мои дети росли чёрт знает, где и чёрт знает с кем. Это не обсуждается. Они едут со мной.

— Пётр… — она прошептала, и её лицо вдруг побледнело. — Ты… ты серьёзно? — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых боролись неверие и ужас перед такой внезапной, безоговорочной решительностью. Констанция поняла, что теряет контроль над ситуацией.

— Пётр, остановись, прошу тебя, — её голос стал мягким. — Не спеши. Своей решимостью ты можешь сломать всё: и свою жизнь, и… мою. Давай обсудим спокойно.

Варвара со служанкой, уловив нарастающее напряжение, безмолвно забрали детей и выскользнули из комнаты, оставив нас наедине с этой внезапно обрушившейся реальностью. Констанция подошла вплотную, так близко, что чувствовалось тепло её тела. Она положила ладони на мою грудь поверх орденов, будто пытаясь усмерить слишком громкий стук моего сердца.

— Я благодарна тебе, Пётр, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Ты признал их. Не оттолкнул. Но ты… торопишься. Я ничего не прошу. Поверь, я смогу сама вырастить и обеспечить наших детей. Они ни в чём не будут нуждаться.

— Констанция, ты не понимаешь, — мой голос прозвучал глухо. — Англия, Франция… Они вырастут там. Чужими. А твоя миссия… Она долгая. Дети станут не обузой, нет. Они станут твоей самой уязвимой точкой, мишенью для тех, кто захочет надавить на тебя. А я… если я отец, то моя ответственность — перед ними и перед собственной совестью. Не перед тобой. Перед ними.

— Пётр, — её пальцы слегка сжали ткань мундира. — А Екатерина? Примет ли она их? Сможешь ли ты ей… всё это объяснить?

— Не буду врать. Не знаю. Но то, что дети останутся под моей защитой — это не обсуждается. — Я взял её руки в свои, мягко, но неотвратимо сняв их с груди. — Я обещал тебе защиту и прикрытие. Это обещание распространяется и на них. Всегда.

В её глазах мелькнула тень боли.

— Ты считаешь меня плохой матерью? — этот вопрос прозвучал как выдох, в котором было больше уязвимости, чем упрёка.

— Нет, Констанция, — я покачал головой, и мой голос смягчился. — Ты просто… другая. И твоё предназначение — в ином. Ты создана, чтобы покорять миры, а не качать колыбель. И в этом нет твоей вины.

Я поднял руку и провёл подушечками пальцев по её щеке, едва касаясь, как бы стирая невидимую слезу.

— Не переживай за нас. Всё будет хорошо. А если нет… — я слегка сжал её руки, прежде чем отпустить, — … то я это поправлю. Всё, что потребуется.

Собрав самое необходимое на первое время, я дал распоряжение бойцам грузить вещи. Савва подошёл ко мне.

— Командир?

— Это мои дети, они едут со мной.

Без лишних слов они погрузили основное. Остальные вещи заберут завтра. Варя держала на руках Шуру, а я взял Сашу.

Дорогой домой я напряжённо думал: как пройдёт встреча Кати с детьми. Тянуть и откладывать переезд детей, как предлагала Констанция, не было смысла. Решил ошеломить Катю первым натиском, остальное приложится или как получится. В этом времени измены мужей и внебрачные дети не были редкостью. Даже мы с Катериной были внебрачными. Так что моральная сторона дела не была столь вопиющим событием. Важно было принятие Катей того факта, что дети будут жить с нами. Я улыбнулся Варе, которая сидела напряжённая и растерянная.

— Варвара, ты не переживай. Останешься няней с детьми, на тех же условиях, что и у княгини. Может, даже лучших.

— Спасибо, ваше сиятельство. А ваша жена не будет против? — тихо спросила она.

Только сейчас я рассмотрел Варвару. Не больше двадцати лет. Пригожая, даже красивая. Строгое лицо и прямая осанка.

— А ты из каких будешь, Варя?

— Из мещан, ваше сиятельство.

Мы подъехали к дому. Я глубоко вздохнул и, подмигнув Саше, сидевшему у меня на руках, решительно вышел из кареты.

На шум в прихожей появилась Анфиса. Увидев меня с детьми на руках и грудой узлов у ног, она лишь подняла бровь, привычно ожидая распоряжений.

— Анфиса, определи детям и воспитательнице комнаты. И распорядись насчёт ужина. Она молча кивнула и жестом пригласила растерянную Варю с Сашей следовать за собой наверх.

Осмотрев, как разместились дети в просторной светлой комнате, я взял Шуру на руки. — Ну что, пойдём знакомиться с мамой? — тихо сказал я, больше самому себе, чем им.

Ещё раз, уже у двери в гостиную, я глубоко выдохнул, будто собираясь прыгнуть в ледяную воду, и вошёл. В комнате, залитой мягким светом свечей, находились Катерина, Ада и Дмитрий. Они о чём-то беседовали, и мой приход оборвал разговор на полуслове.

— Добрый вечер, — прозвучало слишком громко в наступившей тишине.

Последовала немая сцена. Взгляд Катерины, изначально удивлённый, метнулся от моего лица к Шуре на моих руках, затем к Варваре с Сашей на пороге, и снова ко мне. В её глазах медленно угасало недоумение и зажигалось холодное понимание. Дети, притихшие, с любопытством разглядывали незнакомую обстановку и людей. Спиной я ощущал, как Варя буквально каменеет от напряжения. Ада замерла, приобняв Диму.