Я передал флакон Кореневу. Тот взял его без единого лишнего движения, будто принимал обычную записку.

— Акцию провести в течение двух недель после моего отхода, в крайнем случае — трёх. Маршрут возвращения выбираете на своё усмотрение. Семён, — я обратился к Кореневу, — Олеся и Матвея можешь оставить при себе для дальнейшей работы. — Я перевёл взгляд на двух молодых бойцов. — Как вам перспектива послужить Родине на турецкой земле?

Матвей, коренастый и спокойный, чуть улыбнулся.

— А чего, командир? Можно и послужить. Только уж больно здесь жарко.

— Всем всё ясно? — Я обвёл их взглядом в последний раз. В ответ — твёрдые, без колебаний, кивки. Добро. Выполнять.

Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора.

Тишина в кабинете была звонкой и хрупкой, как тонкий фарфор. Император был не просто в гневе — он пребывал в леденящей, абсолютной ярости. Каждая мышца в его теле была напряжена до дрожи, но лицо оставалось мраморной маской. Только резкая белизна костяшек пальцев, впившихся в край стола, и тяжёлый, будто отлитый из свинца, взгляд выдавали бурю внутри. Казалось, сам воздух в комнате сгустился и зарядился молчаливой грозой.

Известие о разгроме Российской миссии и гибели людей обрушилось на него сначала ледяным шоком, а затем — взрывом ярости, которую он едва сдерживал титаническим усилием воли. Стоило ему разомкнуть губы — и всё пламя обрушилось бы на головы присутствующих.

Граф Бенкендорф, только что доложивший о чудовищном инциденте, застыл в почтительной, но тревожной позе. Он видел гнев монарха и раньше, но эта немая, сконцентрированная ярость, не находившая выхода, беспокоила его куда больше крика.

Николай Павлович откинулся в кресле. Затянувшаяся пауза была тяжела и буквально ощутима. Взор его, уставившийся в пространство, был обращен не в настоящее, а в прошлое. Память, острая и неумолимая, услужливо нарисовала ему другой образ — растерзанное толпой тело Александра Сергеевича Грибоедова. Та же кровь, та же дипломатическая святыня, поруганная фанатиками.

Тогда, в далеком двадцать девятом, алмаз «Шах» стал искуплением за кровавый инцидент. Но обстоятельства были иные! Сокрушительное поражение Персии, унизительный мир, разорение казны и повышение податей, что взрастило почву для ненависти. Сам он, Николай, тогда не внял отчаянным просьбам Грибоедова о снижении контрибуции… Были и другие причины, десятки причин, что сложились в роковую мозаику.

А сейчас? Сейчас — словно призрак той трагедии, явившийся вновь, но без видимых причин и логики. Чистейшая, наглая провокация.

В звенящей тишине кабинета его приближенные — Бенкендорф, Нессельроде, граф Васильев и цесаревич Александр — стояли не шелохнувшись, словно тени. Они молча переводили взгляды с багровеющего заката за окном на неподвижный профиль императора, ожидая, когда эта страшная внутренняя буря уляжется, сменившись холодным расчётом, и он будет снова способен не просто слышать, но и адекватно воспринимать их слова.

— Карл Васильевич, каков ваш взгляд на сложившуюся ситуацию? — голос императора прозвучал неестественно ровно и спокойно.

— Ваше величество, все европейские дворы единодушно возмущены произошедшим злодеянием, — начал Нессельроде, тщательно подбирая слова. — Они выражают нам искреннее соболезнование и полную политическую поддержку.

— И какой из этого следует практический вывод? — Император не менял интонации, но его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, заставил канцлера слегка замешкаться.

— По всем законам и обычаям международного права мы… э-э… имеем полное моральное и юридическое право объявить войну Порте, — выдавил наконец Нессельроде, почувствовав, как под этим взглядом тают его привычные дипломатические конструкции.

— Объявить войну… — тихо, словно пробуя на вкус эту чугунную фразу, повторил император.

В кабинете воцарилась тягостная пауза. Граф Васильев, получивший накануне подробнейшее донесение от Петра, стоял неподвижно, с каменным, невыразительным лицом. В письме были не только детали нападения на фрегат и все события последовавшие за этим, но и трезвые, убийственно логичные выводы о причинах кровавой провокации, которые расходились с простой картиной, нарисованной министром иностранных дел. Бенкендорф, также прекрасно осведомлённый из своих источников, хранил гробовое молчание, не пытаясь вступить в разговор. Все понимали, что императору сейчас нужен не совет, а время — чтобы холодный рассудок окончательно взял верх над справедливым гневом.

И тут Нессельроде допустил роковую оплошность.

— Ваше величество, осмелюсь предположить, что назначение графа Иванова-Васильева чрезвычайным послом в Константинополь было… поспешным. Не имея достаточного опыта в делах Востока, он легко мог запутаться в хитросплетениях двора Блистательной Порты и совершить промах, который османы истолковали в свою пользу.

— Так вы полагаете, граф — причина этой провокации? Что ж вы молчите, Александр Христофорович?

— Ваше величество, вчерашние донесения требуют перепроверки. Осмелюсь испросить сроку до завтрашнего утра, — Бенкендорф произнёс это твёрдо, но его взгляд, устремлённый на императора, был красноречивее любых слов.

— Хорошо. Свободны. Завтра, Александр Христофорович, жду от вас подробного доклада.

Все поклонились и бесшумно удалились.

Александр, оставшись наедине с отцом, тихо спросил:

— Неужели война, ваше величество?

Император молчал, уставившись в полированную столешницу, будто пытался разглядеть в тёмном дереве ответ.

— Не всё так просто, Александр. Война — последнее дело, и ты отлично знаешь, во что она может нам обойтись. Выслушаем завтра Бенкендорфа, — устало произнёс Николай.

— Мне показалось, Александр Христофорович намеренно попросил отсрочки…

— Не показалось, — император усмехнулся без веселья. — Он не захотел говорить при Нессельроде.

— Могу я завтра присутствовать?

— Не можешь, а должен, Александр. Должен!

На следующее утро генерал Бенкендорф был бодр и настроен решительно. Ночное совещание с графом Васильевым и подробный доклад аналитического центра расставили всё по местам. Первоначальный ужас от вести об убийстве временного поверенного сменился холодным расчётом. Теперь ситуация, при всей её серьёзности, виделась ему не тупиком, а сложной, но решаемой дипломатической задачей, сулящей даже определённые преимущества. Поэтому предстоящий доклад государю не тяготил его, а напротив — давал ясное поле для действий.

Теперь он сам мог оценить дерзкий замысел графа и точность его исполнения. Оставалось самое сложное: убедить в этом императора. Не просто доложить, а подвигнуть его следовать рискованной дорожкой, проложенной этим выскочкой, этим «сыном шайтана» — графом Ивановым-Васильевым.

Бенкендорф стремился всеми силами сохранить секретность новых структур.

Само их существование — и разведка нового образца, и группа аналитиков — было государственной тайной высшего порядка. Пока что. Но даже в зачаточном состоянии эта «кухня», как мысленно называл её Бенкендорф, доказывала свою незаменимость. Каждый успешный расчёт был ещё одним аргументом в её пользу и ещё одним поводом держать в неведении графа Нессельроде. Бенкендорф не уставал убеждать императора: сила этого инструмента — в его скрытности. Пусть дипломаты из ведомства министра иностранных дел, продолжают плести свои интриги, не подозревая, что кто-то подбирает ключи ко многим тайнам.

— Здравия желаю, ваше величество! — Бенкендорф отметил уставшее лицо императора и напряжённую позу цесаревича.

— Итак, Александр Христофорович, я весь внимание.

— Начну с предыстории, государь. По пути в Константинополь корабль графа был атакован османским фрегатом под флагом египетского паши. Наш экипаж не только отбил нападение, но и, перейдя в контратаку, захватил вражеское судно. И это при том, что фрегат превосходил наш шлюп вдвое как в людях, так и в орудиях.