Гамильтон замер, его ум работал, перестраивая картину.

— Ты предлагаешь искать не патриота заговорщика, а обозленного торгаша? Убийство не имеет политическую подоплёку. — Задумчиво произнёс Гамильтон.

— Я предлагаю искать того, чей карман оказался пустым из-за дипломатического принципа нашего посла, — поправил Эмерстон. — У меня есть имя капитана корабля, который вез тот груз. Он сейчас в Лондоне, боится, что его ликвидируют как ненужного свидетеля. Он — ваша ниточка.

Гамельтон глубоко вздохнул. В его взгляде боролись отвращение к предложенным методам и облегчение от появления хоть какого-то просвета.

— Корабль опиума, это огромные деньги. — Добавил Эмерстон.

— Передай его моим людям. И… координаторам из твоего круга. Пусть работают вместе. На этот раз.

— На этот раз, — кивнул Эмерстон, гася сигару. — Но запомните, граф: я делаю это не для вас. И даже не для короны. Я делаю это для Англии, которая не должна быть посмешищем для всего света. После того как мы найдем убийц… мы вернемся к нашим разногласиям.

— Это неизбежно, — Гамильтон встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Но до той поры… благодарю вас, Оливер.

Эмерстон молча поклонился и вышел, оставив министра одного в темнеющем кабинете, где теперь была не просто проблема, а конкретное, отвратительное имя, за которое можно было ухватиться. Союз был заключен. Хрупкий и временный.

Гамильтон продолжал раздумывать над версией Эмерстона, мысленно примеряя ее к известным фактам. Выходило, что Стратфорд пал жертвой не тонкой политической интриги, а грубой и банальной корысти. Конфискованный груз опиума, обозлённый владелец, наёмный убийца… Это было до неприличия просто. «Неужели всё так прозаично? — пронеслось в его голове с чувством, в котором облегчение боролось с горьким разочарованием. — Легенду дипломатии, человека, менявшего карту Востока, устранили из-за денег, как какого-то назойливого таможенника?»

Он закрыл глаза, и напряжение последних месяцев, что сковало его плечи словно панцирь, начало медленно отступать, уступая место странной опустошённости. Головоломка, казавшаяся неразрешимой, сложилась в отвратительную, но чёткую картинку. Не было здесь руки Петербурга, тайных козней Парижа или мятежа в султанском гареме. Была лишь грязная, всесильная арифметика наживы. И от этой простоты становилось почти не по себе.

Гамильтон облегчённо откинулся на спинку кресла, позволив себе впервые за долгие недели ощутить не призрачную надежду, а конкретный план. Оставалось допросить капитана, выжать из него показания, выстроить железную цепочку доказательств. И затем — самое важное — преподнести эту неприглядную истину Её Величеству и Парламенту так, чтобы это выглядело не как поражение разведки, а как триумф британского правосудия, настигшего преступника на краю света.

Он взял со стола перо, но замер. Мысль, холодная и отточенная, пронзила минутное успокоение: «А если эта простота — всего лишь первый, намеренно подсунутый слой? Если за торговцем опиумом стоит чья-то более значительная тень, которая с радостью позволит нам ухватиться за этого мелкого воришку, лишь бы самим остаться в тени?»

Облегчение не исчезло, но в нём теперь проступило чувство грани дозволенного. Путь вперёд был ясен, но идти по нему следовало с предельной осторожностью. Даже найденный ответ мог оказаться новой ловушкой.

Экипаж Эмерстона мягко катил по мостовой, а сам он, откинувшись на сиденье, смотрел в темное окно, на губах была заметна довольная, тонкая усмешка. Чувство было сладким и глубоким. Он не просто подал Гамильтону ниточку — он ненавязчиво продемонстрировал всю пропасть между их методами. Министр с его дипломатическими депешами и официальными запросами три месяца бился как рыба об лёд, в то время как люди Эмерстона — его люди — уже держали в руках ключ.

Мысль его вернулась к подполковнику Флетчеру. Письмо от него, прибывшее на прошлой неделе, было шедевром аналитической ясности. Человек, отдавший одиннадцать лет службе в лабиринтах Блистательной Порты, знал её не по парадным залам султанского дворца, а по дымным кофейням, портовым притонам и тёмным дворикам, где решались настоящие дела. Его сеть осведомителей пронизывала все слои османского общества — от нищих дервишей до приближённых визирей. Известие о его тяжёлой контузии и рапорт об отставке были болезненным ударом. Но даже полубольной, вынужденно возвращённый к активной службе, Флетчер с первого взгляда разобрался в клубке, над которым бились лучшие умы Форин-офиса.

Его версия не была набором догадок. Это был хладнокровный, логически безупречный разбор мотивов и возможностей. Он не утверждал — он предполагал, выстраивая цепь причин и следствий с такой убедительностью, что любая политическая версия — происки русских, козни французов, дворцовый заговор — на её фоне казалась наивной выдумкой. Именно это и было ценно. Флетчер предлагал не сенсацию, а правдоподобную, почти христоматийную истину: великий посол пал не от руки таинственного врага империи, а от подлого яда наёмника, нанятого торгашом который понёс огромные убытки.

И теперь этот козырь был в руках Эмерстона. Гамильтон, со всем его титулом и положением, стал его должником. В мире высокой политики, где фасады важнее фундамента, подобные долги имели свойство превращаться в весьма конкретную валюту влияния. Настоящие джентльмены, разумеется, долги возвращают. А настоящие политики — умело напоминают о них в самый подходящий момент. Усмешка на лице Эмерстона стала ещё выразительнее. Карета мягко свернула на его улицу, увозя его не просто домой, а к новым, теперь уже несомненно перспективным, горизонтам.

Английский посол в Петербурге, сэр Говард Мичтон, сидел у камина, смакуя глинтвейн. Наконец-то Форин-офис услышал его тревожные сигналы. Лишь после третьего, самого отчаянного, донесения пришел приказ: отозвать Майлока Эмерстона в Лондон. Говард, прекрасно осведомленный, чей это сын, изо всех сил старался отвадить молодого дипломата от княгини Оболенской — этой истинной варварской ведьмы, пленявшей умы и губившей карьеры. Все усилия оказались тщетны. Майлок словно лишился рассудка. Забросив все дела, он жил лишь в ожидании встречи со своим божеством. Узнав об отзыве, впал в настоящее отчаяние. Вернувшись от княгини, заперся в комнате, не показываясь на службе. Все его грандиозные планы, с таким жаром поведанные Говарду, рассыпались в прах, и прах этот развеялся в ледяном питерском ветре.

Не в силах вынести муку предстоящего расставания, Майлок вновь поехал к княгине.

Констанция Оболенская стояла у окна, за которым кружилась бесконечная снежная пыль. Она не смотрела на Майлока Эмерстона, который, преодолев врожденную сдержанность, говорил быстро, страстно, почти отчаянно.

— Констанция, я исчерпал весь запас дипломатических уловок и светских эвфемизмов. Осталась лишь голая, неприкрытая правда: я люблю вас. Без вас мое возвращение в Англию будет не отъездом, а медленной смертью души. Вы — единственное, что имеет для меня значение в этой стране, в этой жизни. Поедемте со мной. Станьте моей женой.

Констанция тихо вздохнула и медленно повернулась к нему. Ее лицо было спокойно, как поверхность зимнего озера.

— Ваша правда, Майлок, похожа на яркий луч южного солнца. Он ослепляет, он греет, но он чужой для этой земли. Под ним ничего не вырастет.

Майлок порывисто сделал шаг вперед.

— Так дайте мне шанс стать своим! Дайте мне время. Научите меня любить ваше солнце — зимнее, скупое на тепло, но такое дорогое для вас.

— В том-то и дело, что времени у нас нет, — печально улыбнулась Констанция. — Ваша миссия завершена. Вы уедете. А моя жизнь… она здесь. Она вморожена в этот мороз, в эти белые ночи и в эту снежную пыль за окном, которую вы так не любите.

— Значит, это отказ? Окончательный? — голос Майлока дрогнул и стал едва слышен. — Вы просто отпускаете меня, как будто этот год, самый счастливый в моей жизни, ничего не значил?