Бломберг смотрел на меня, будто я говорил на непонятном, чудовищном языке. Его прагматичный мир трещал по швам от этой архаичной, звериной образности.

— Нет… Этого не может быть, — выдохнул он скорее рефлекторно, чем осмысленно. Его логика отказывалась принимать этот апокалиптический сценарий.

Я дал ему паузу, позволив картине ужаса улечь его. Потом, будто случайно, сменил тему, сделав голос лёгким и деловым:

— Кстати, Михаил Давыдович, ваш дом и банк… они ведь являются часть системы Ротшильдов? Или я ошибаюсь?

Вопрос прозвучал как невинный интерес. Эффект был сравним с ударом обухом.

— Нет… то есть да, но… — Он запнулся, глаза округлились от нового, ещё более леденящего удивления. Как я мог знать такие детали его финансовой кухни? — Но как вы?!.

— Так вот, — мягко, почти любезно перебил я его замешательство. — Поскольку у вас, несомненно, есть прямой выход на парижский дом, сделайте мне одолжение. Передайте от меня лично господину Ротшильду, что Шайтан-Иван недоволен, некоторыми нарушениями наших… негласных договорённостей. Пока — всего лишь недоволен.

Я произнёс это прозвище с лёгкой улыбкой, но в кабинете наступил мысленный хаос.

На Бломберга было больно смотреть. Вся его уверенность, всё его знание правил игры испарились. Он сидел, совершенно раздавленный, молча вглядываясь в меня, будто пытаясь разглядеть в генерал-лейтенанте того самого мифического «Шайтана». Он открывал рот, чтобы что-то сказать, но не мог выдавить из себя ни звука.

— Полно вам, Михаил Давыдович, так расстраиваться, — сказал я, смягчив интонацию, будто отмахиваясь от всего предыдущего разговора как от досадного недоразумения. — Ладно, уступлю. Я повременю с переводом средств в надежде, что вы разберётесь в этой некрасивой истории и наведёте образцовый порядок в своих петербургских делах. Признаюсь, мне бы очень не хотелось покинуть ваш банк. До сегодняшнего дня ваша работа была для меня синонимом безупречной честности.

Он тихо, с облегчением выдохнул. Я видел, как в его глазах зажглась искра надежды — дверь спасения всё-таки приоткрылся. Он собрался с мыслями, выпрямил плечи, и через несколько минут в его взгляде вновь появился привычный осмысленный блеск, хоть и притупленный пережитым шоком.

— Смею вас заверить, ваше сиятельство, — заговорил он уже твёрже, — я лично и самым тщательным образом изучу все обстоятельства. И поверьте, нет человека более заинтересованного в стабильности и процветании Российской империи, чем я.

— Вот и замечательно, — кивнул я с одобрением. — Я рад, что мы правильно поняли друг друга. И знаете, чем финансировать сомнительные идеи, куда лучше направить капиталы на благое дело. Например, в фонд женского училища для девочек сирот в Петербурге. Им патронирует сама государыня цесаревна Мария Александровна. Поверьте, такой благородный жест будет замечен и оценён по достоинству в самых высоких сферах.

— Я глубоко понял вашу мысль, ваше сиятельство, — почтительно склонил голову Бломберг. — Непременно последую вашему мудрому совету. Для начала расследования я завтра же выезжаю в Петербург. И… позвольте ещё раз поблагодарить вас за бесценный подарок. Благодарю не как глава дома, а лично, от себя. Я искренне дорожу нашим знакомством и надеюсь, что ничто не омрачит наши добрые и взаимовыгодные отношения впредь.

В этот момент в кабинет постучали. Вошёл служащий с папкой в руках и, получив кивок Бломберга, почтительно положил её передо мной. Я открыл отчёт, пробежался глазами по колонкам цифр и остановился на итоговой сумме на последней странице: четыреста девяносто три тысячи семьсот восемьдесят два рубля сорок шесть копеек. Это с вычетом всех моих трат за последнее время.

Кабинет министра иностранных дел, вице-канцлера графа Карла Васильевича Нессельроде. Петербург.

Кабинет вице-канцлера был холоден и безупречен, как его владелец. Принимая британского посла, граф Нессельроде источал привычную, вялую учтивость. В глубине его водянисто-голубых глаз таилась не просто усталость, а хроническое, глубокое отвращение ко всему, что было здесь, в этой стране, — слишком шумному, слишком непредсказуемому, слишком русскому.

— Дорогой граф, благодарю за приём, — начал сэр Говард, усаживаясь в кресло. — Позвольте перейти к делу, не отнимая у вас драгоценного времени. Моё правительство всё более озабочено определёнными… тенденциями здесь, в Петербурге. Создаётся впечатление, что набирает силу партия прямого действия, для которой тонкости дипломатического протокола — пустой звук.

— Партии при дворе, дорогой сэр Говард, — отозвался Нессельроде с ленивым жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — существуют в изобилии. Но помните, единственный и непререкаемый арбитр — это император. Впрочем, я прекрасно понимаю, о каком типе людей вы говорите. Прямолинейных. Неотёсанных. Совершенно лишённых понимания исторических контекстов и того деликатного баланса сил, что веками удерживает Европу от хаоса.

— Вы формулируете с убийственной точностью, — подхватил посол, мгновенно уловив в ровном голосе вице-канцлера ноту не просто отстранённости, а глухого, почти личного раздражения. — Возьмём, к примеру, ту неприятную историю с моим предшественником и его секретарём. Наши источники говорят о совершенно излишнем, я бы сказал, варварском давлении, далеко выходящем за рамки обычного надзора. Подобные методы создают крайне нервозную атмосферу для любого иностранного, а особенно британского, присутствия в вашей столице.

— Ах, эта досадная история… — Нессельроде тихо вздохнул, как человек, вынужденный вновь и вновь извиняться за невоспитанного и буйного родственника. — Да, мне, разумеется, докладывали. Граф Иванов — человек, безусловно, энергичный. Порой даже чрезмерно. Он склонен действовать… подобно тарану. Упуская из виду, что некоторые двери куда разумнее отпирать отточенным ключом дипломатии, нежели вышибать их плечом, рискуя обрушить всю арку.

Нессельроде сделал паузу, дав метафоре проникнуть в сознание собеседника и вызвать нужные ассоциации.

— Именно! Таран! — воскликнул сэр Говард, слегка ударив ладонью по колену. — И этот таран, дорогой граф, угрожает уже не какой-то отдельной двери, а всему фасаду здания, которое мы с вами, я надеюсь, стараемся сохранить, — зданию англо-русских отношений. Его неуёмная активность на Кавказе, его грубое вмешательство в торговые дела даже в Константинополе… В Лондоне начинают задаваться вполне резонными вопросами: кому в действительности служит этот таран? И в какую стену в конечном итоге он упрётся?

Нессельроде задумчиво отвернулся к окну, за которым хмурился петербургский день. В уголке его тонких, бледных губ дрогнула почти невидимая ухмылка — подобие усмешки, лишённой всякой теплоты.

— Вы затрагиваете вопросы чрезвычайной сложности, сэр Говард. Граф Иванов-Васильев, разумеется, действует строго в рамках своих… весьма широких полномочий, дарованных ему свыше. Печально лишь, что трактует он эти полномочия с той решительностью, которая свойственна людям, мыслящим категориями сиюминутного триумфа, а не долгосрочного блага и стабильности Империи. — Нессельроде обернулся, и его взгляд внезапно стал острым, обнажённым, что для Нессельроде было высшей степенью откровенности. — Мне же, как человеку, посвятившему всю жизнь служению системному порядку, международному праву и преемственности курса… подобные методы не просто чужды. Они отвратительны.

Сэр Говард наклонился вперёд, понимая, что коснулся наконец живого нерва.

— Значит, мои опасения разделяются и в некоторых кругах здесь? И влияние этого человека… действительно растёт?

— Влияние того, кто видит заговоры в каждой тени и врагов в каждом несогласном, всегда имеет свойство расти в атмосфере всеобщей подозрительности, — холодно, почти академично констатировал Нессельроде. — Особенно если его усердие находит отклик и поддержку в определённых… узких, но влиятельных кругах. Это порождает опасный дисбаланс в управлении государством. Вы, как представитель великой и старой державы, прекрасно понимаете, к каким непредсказуемым последствиям может привести подобный дисбаланс.