Я подошел к столу, на который так недавно бросили мой кошель, и мягко провел ладонью по поверхности.

— Я хочу головы этих людей. В прямом смысле этого слова. Особенно того торгаша, Хуршеда. Чтобы его ложь захлебнулась в его же собственной крови. Резать лично, своей рукой, чтобы смыть оскорбление, нанесенное мне.

Я произнес это последнее предложение, глядя прямо в глаза чиновнику. Не повышая голоса. Просто констатируя факт. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Чиновник замер, будто превратился в соляной столп. Офицеры стояли, не дыша, и в их глазах читался животный, немой ужас. Они поняли. Поняли всё без перевода…

Только когда Аслан и Паша увидели меня, входящего в наш гостевой дом во дворце Мехмет Саид-паши, они выдохнули и стали снимать снаряжение. Мурат, облегчённо улыбаясь, смотрел на меня радостными глазами. Не успел я привести себя в порядок, как вошёл слуга.— Ваше сиятельство, Мехмет Саид-паша просит вас навестить его.

Пришлось идти общаться с Мехмет Саид пашой.

— Добрый вечер, граф. Надеюсь, наши… местные нравы не слишком омрачили ваш вечер. Нелепое недоразумение, виновные наказаны. — Мехмет Саид-паша непринуждённо откинулся на спинку дивана, но его глаза, острые и любопытные, буравили меня. — Но что же вы такого наговорили Юнус-бею? Он до сих пор не может прийти в себя.

Я медленно отпил кофе, давая паузе затянуться.

— Право, не знаю. Попросил всего лишь головы обидчиков. И выразил готовность собственноручно отрубить их.

Лёгкая, светская маска мгновенно сползла с лица османского сановника. Он выпрямился, будто его ткнули шилом.

— Вы… шутите? Отрезать голову… своими руками? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с ужасом.

— Я не шучу. А рубить головы — дело, увы, знакомое. Работорговцам и похитителям людей я обычно не даю отсрочки. — Мои слова повисли в тишине комнаты. — Так что, почтенный паша? Передадите мне Хуршеда? Мерзок он до глубины души.

— Граф, вы в Османской империи! Здесь нет ваших законов! Рабство не запрещено! — воскликнул паша, но в его тоне слышалась не столько уверенность, сколько попытка отгородиться от чужой, леденящей решимости.

— При чём тут рабство, уважаемый Мехмет Саид паша? Он оскорбил лично меня. Может дуэль?

— Нелепость! Он — грязь под ногтями, вы — аристократ. — Мехмет Саид попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

Я поставил фарфоровую чашку на стол с тихим, но чётким стуком.

— Тогда поясните: как мне дать понять всей этой черни, — я сделал едва заметное ударение на слове, — что оскорбление, нанесённое русскому аристократу, офицеру, имеет цену? И цену неподъёмную?

— Прошу вас, граф, успокойтесь. Я со всей ответственностью заверяю вас, что все понесут суровое наказание. Прошу вас воздержаться от личной расправы. Вам будет выплачена компенсация в тысячу золотых лир.

— Я не англичанин, уважаемый Мехмет Саид-паша, это они всё меряют деньгами. Есть вещи, в моём понимании, которые не продаются и которые невозможно купить. Хорошо я воздержусь от расправы и мести. Хочу просить вас изменить маршрут нашей поездки в Петербург. Мне кажется разумней будет доплыть до Севастополя на корабле, а дальше двигаться по суше. Думаю, так будет быстрее и комфортней.

— Согласен, признаться мореход из меня плохой. — Мехмет Саид паша сморщился от мысли, что предстоит морское путешествие.

Позже я узнал, что Хуршеду вынесли приговор: тридцать ударов плетью за ложный донос и штраф в тысячу золотых лир. Полицейских офицеров, халатно исполнивших служебные обязанности, понизили в звании, лишили пяти окладов жалования и отправили в глухую провинцию. Да, они виноваты, но всё же выполняли свой долг — и потому я получал положенную компенсацию без особой радости, с кислой миной на лице. Мурат поведал мне свою печальную историю. Он отправился на конную прогулку в сопровождении конюха Анвара. В трёх верстах от селения они остановились у ручья, чтобы напоить и дать передохнуть лошадям. Там на них и напали. Анвар попытался сопротивляться — и был убит. Мурата скрутили, увезли в дальний аул, а их лошадей угнали в неизвестном направлении. Вместе с тремя другими пленниками его перевозили всё дальше, останавливаясь лишь на ночлег. Через восемь дней пути они прибыли в какой-то городок, где Мурата, двух женщин и девочку-подростка продали торговцу. Тот и привёз их в Константинополь, чтобы перепродать Хуршеду. Я слушал Мурата и с тяжестью сознавал, какая участь могла его ожидать. Красивый двенадцатилетний подросток… Он стал бы игрушкой какого-нибудь сластолюбца, извращенца. Сердце сжималось при одной мысли о том, что переживают сейчас Мелис и Хайбула.— Ладно, Мурат. Хорошо, что всё так… счастливо обернулось. Тебе нужно одеться и готовиться к дороге. Домой ты не поедешь — к началу учебного года и так опоздал. Я сообщу твоим родителям, что ты в порядке и остаёшься со мной. Хватит предаваться унынию, боец.— Командир, дайте мне оружие, — нахмурившись, сказал он. — Я больше не дамся. Умру, но в плен не сдамся.

— Это правильные слова, Мурат. Паша! Аслан! Одеть его прилично, но без роскоши, не как дауса. Подберите кинжал по руке и нож. Начать обучение рукопашному и ножевому бою. Не жалеть, — распоряжение я отдал жёстко, без обсуждений.

Свадьбу Кости и Марьяны сыграли по пластунскому порядку. После венчания в усадьбе командира бригады собрались все приглашённые, да ещё столько же непрошеных гостей подтянулось. Всё шло как положено: здравницы, тосты за молодых, песни и пляски. Веселье стояло искреннее, шумное. Лишь Михаил сидел в стороне с грустной улыбкой — без Лейлы. Та осталась с родителями, чтобы поддержать мать: возвращаться к середине сентября, без Мурата, не имело смысла. Мишэ, узнав об исчезновении друга, сильно расстроился. Он с сестрой уехал ещё в конце августа.

Едва отгуляли свадьбу, Михаил отбыл ко второму батальону Веселова. На совещании решили: все сотни батальона будут участвовать в недельных рейдах полусотнями — на поиск бандгрупп и зачистку территории. И учёба, и полезное дело. А угрюмый Хайбула со своими людьми тем временем методично, метр за метром, прочёсывал предгорья и горные ущелья, пытаясь напасть на след пропавшего сына.

Мелис и Лейла сидели в женской половине дома. С первых дней после пропажи Мурата Мелис пребывала в странном, отрешённом состоянии: она подолгу молчала, безучастная ко всему, и тихо бормотала одно и то же: «Мурат жив, я знаю, он жив…» Потом в ней что-то переключилось — она словно собралась и стала механически выполнять свои ежедневные обязанности. И лишь присутствие дочери по-настоящему поддерживало её.

— Знаешь, мама, — смущённо начала Лейла, — мне кажется, у меня будет ребёнок.— Доченька! — встрепенулась Мелис, и в её глазах впервые за долгое время мелькнула жизнь. — Ты уверена? Лейла кивнула, ещё больше покраснев, и обняла мать.— Хвала Аллаху, это же прекрасная новость! — воскликнула Мелис тихо, но горячо. — Ты уже обрадовала мужа? — Нет, я… не была до конца уверена. Как только он приедет, сразу скажу.

Мелис впервые за последние недели по-настоящему улыбнулась. Потом её взгляд стал внимательнее, задумчивее.— Лейла, а откуда те деньги, что ты отцу передала? — Не знаю, мама. Пётр Алексеевич попросил меня передать деньги и письмо. Я даже не представляю, как я смогу отблагодарить его и Екатерину Николаевну за всё, что они для меня сделали. Бабушка Миши хотела продать своё имение и купить нам дом в Петербурге, но Екатерина Николаевна её отговорила. Сказала, что дом, в котором мы живём, пока им не нужен. Его Петру Алексеевичу сам царь пожаловал. А живут они в доме графа Васильева — тот передал ему и все свои земли, сделал наследником. Говорят, Пётр Алексеевич в Петербурге человек очень влиятельный, и многие его… боятся. И говорят о нём разное, не всегда хорошее.

— А ты откуда это знаешь? — удивилась Мелис.