— Молчать! — Николай Павлович ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть чернильницу. Он медленно поднялся, и его фигура, заслонив окно, отбросила на меня длинную темную тень. — Я читал ваши рапорты и доклады. Я вижу лишь беспорядок, трусость местных властей и… чудовищную беспечность собственного посланника! Где были вы, граф? Архив посольства уничтожен. Временный поверенный зверски убит? Вы увлеклись игрой в тайны, позабыв о главном — о порядке и дисциплине!

Нессельроде, почуяв момент, сделал лёгкий, почти изящный шаг вперёд.

— Ваше Величество, трагедия, увы, подтверждает мои давние опасения. Граф Иванов, при всём неоспоримом личном мужестве, о котором мы знаем, заменяет выверенную систему дипломатии рискованными предприятиями в тёмных интригами при дворе султана в Константинополе. Он ищет невидимых кукловодов там, где достаточно очевидной некомпетентности османских стражей и… собственных просчётов. Его доклады полны фантомов — «третьих лиц», «неких сил». Это дым, за которым он пытается скрыть провал в простейшем — в обеспечении безопасности вверенного ему поста.

Я почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Предательская логика канцлера была отточена, как бритва.

— Эти «фантомы», граф Нессельроде, стреляли настоящими пулями, резали настоящими кинжалами! Они знали расположение комнат, слабые точки! Организация нападения и исполнение. Это работа профессионалов, сумевших организовать и направить толпу!

— И кто же эти профессионалы? — с ледяной вежливостью осведомился Нессельроде. — Назовите хоть одно имя. Предъявите хоть одну бумагу. Или ваше главное доказательство — это опять же лишь домыслы какого-то безымянного «источника», существующего лишь в вашем воображении?

— Его жизнь — доказательство верности его сведений! Раскрыть его — подписать ему смертный приговор!

— Удобно. Очень удобно, — почти прошептал Нессельроде, обращаясь к императору. — Неподтверждённая гипотеза, прикрытая благородным молчанием. Идеальный щит от любой ответственности.

Государь слушал, не двигаясь. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за моей спиной, будто он видел там не кабинет, а тех самых двенадцать убитых, выстроенных в ряд.

— Мне надоели ваши игры в тайны, граф, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а отвращение. — Настоящая война ведётся не в подворотнях. Она ведётся здесь, за этим столом, нотой, подписью, силой эскадры на рейде. А вы привезли мне сказку. Кровавую, страшную, но — сказку. И за эту сказку заплатили жизнями русских людей.

Он сделал паузу, и тишина стала невыносимой.

— Османы уже прислали извинения и головы якобы виновных преступников. Глупо? Да. Но это — осязаемый жест. А что можете предложить вы, кроме тумана? Вы требуете карать тени. Империя не воюет с тенями. Она требует ответа с тех, кто за них в ответе де-юре. И этот ответ мы получим с Порты золотом и политическими уступками.

Я понял, что проиграл. Совершенно, бесповоротно. Правда не имела значения. Имело значение удобство.

— Так выходит, Ваше Величество, что все мои усилия и кровавые труды моих людей — лишь разменная монета в торге? — сорвалось с губ, прежде чем я смог обуздать себя.

В кабинете повисла мертвенная тишина. Нессельроде замер, широко раскрыв глаза. Император побледнел. Он медленно, невероятно медленно обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. С близкого расстояния его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты… осмелился… — каждый слог был отточен, как игла. — Ты, допустивший резню, стоившую империи чести и жизней её слуг, ещё и обвиняешь в цинизме трон? Ты переступил черту, граф.

Он повернулся к столу, спиной ко мне — жест немыслимого презрения.

— С тебя довольно. Твоя миссия закончена. Позорно закончена. С этого момента ты отстраняешься от всех дел Третьего отделения и Министерства иностранных дел.

Я замер, не веря ушам.

— Ваше Величество…

— Молчать! — он обернулся, и в его глазах полыхал ледяной огонь. — Ты отправишься не в отпуск. Ты отправишься под домашний арест в своё подмосковное имение. Без права переписки. Без права принимать кого-либо, кроме священника и врача. Знаки моей свиты и дипломатический мундир тебе более не к лицу. Ты будешь ждать моего дальнейшего решения. А оно, поверь мне, будет приниматься не спеша. И учти: один неверный шаг, одна попытка выйти за установленные рамки — и место твоего заточения сменится на куда более суровое. Ступай. С глаз моих.

Это был не приговор. Это было низвержение в небытие. Лишение не должности, а самого смысла существования. Я стоял, оглушённый, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а ледяной взгляд Нессельроде, полный торжествующего удовлетворения, прожигает меня насквозь.

— Слушаюсь, ваше величество. Благодарю вас за милость, проявленную ко мне после столь грандиозного провала. Провала, который не допустил отстранения России от преференций мирного договора и укрепления позиций Российской империи при дворе блистательной Порты настолько, что наши дипломатические партнёры решились на крайние меры. Честь имею!

Я поклонился в спину императора. И вышел из кабинета, оставляя за собой не только карьеру, но, казалось, и часть собственной души. Дверь закрылась с мягким почти неслышимым стуком, похоронившим всё, чему я служил.

— У вас не найдётся чистого листа? — спросил я у Лоренца. И получив требуемое, написал рапорт с просьбой об отставке. «Не возражаю, без пенсиона!» — закончил я писать.

— Не сочтите за труд, передайте на подпись его величества.

И с лёгкой душой и облегчением поехал домой.

Я не видел как император отреагировал на мою последнюю реплику, потому как уже я был к нему спиной, выходя из кабинета.

— Каков наглец! — возмутился Николай Павлович.

Бенкендорф замер с побелевшим лицом, боясь пошевелиться. Он никак не ожидал столь грозной реакции государя и столь разгромного финала для графа Иванова. Ушлый и матёрый Нессельроде переиграл его по всем статьям. Мысли спутались и он, оцепенев, наблюдал за Нессельроде, даже не пытавшегося скрыть ядовитую улыбку и торжество в глазах. И в этот миг Бенкендорф с удивлением заметил неподвижную, почти бесстрастную фигуру цесаревича Александра, стоявшего у высокого тёмного окна и смотревшего в зимние сумерки. Только что на его глазах произошло падение и полный крах карьеры его любимца, почти что друга, а он оставался невозмутим. Ледяная волна прокатилась по спине Бенкендорфа.

«Вот она, милость власть имущих», — с горькой ясностью подумал он, чувствуя, как рушится не только судьба одного человека, но и тонкое равновесие сил, которое он так старательно выстраивал.

Император, выслушавший последние слова графа Иванова-Васильева и обругавший его наглецом, сел за стол.

— Карл Васильевич, сообщите посланнику султана, что я приму его завтра в полдень.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Вы можете быть свободны.

Нессельроде, склонившись в придворном поклоне, вышел из кабинета. Бенкендорф, ещё не отойдя от грустных мыслей, посмотрел на императора, ожидая распоряжений, и не поверил своим глазам. Лицо государя преобразилось, вновь обретя привычную, непроницаемую маску. Бенкендорф с трудом сохранил спокойствие.

— Александр Христофорович, не ожидали столь жёсткой выволочки для своего протеже? — усмехнулся император уголком губ.

— Признаться, ваше величество, не ожидал отрицательной оценки миссии, исполненной графом Ивановым-Васильевым, — осторожно ответил Бенкендорф.

— Человек, допускающий дерзость в разговоре с императором… Да кто он такой? Поделом. Будет ему урок. — Николай задумался, его взгляд стал отстранённым. — Впрочем, исправить его нрав — дело невыполнимое. Шип в его характере — от природы.

Император помолчал, затем поднял глаза, и в них вспыхнул холодный, решительный блеск.

— Знаете, этот мятежный граф за два месяца в Константинополе сделал для восточного вопроса больше, чем вся канцелярия министра за эти годы. Он увидел реальную расстановку сил, а не ту, что выведена в петербургских докладах. Он — из тех, кто способен действовать. Нессельроде же оценить суть не в состоянии. Для него важна лишь форма и процедура. Стратегические сведения о готовящемся англо-французском сближении он назвал «паникёрскими домыслами, нарушающими гармонию с союзниками». Когда глава дипломатии демонстрирует, что не контролирует свой аппарат, — это не порядок. Это хаос. Угрозу надо устранять. Но настоящая угроза — не в дерзком, но эффективном Иванове. Она — в полной несостоятельности того, кто должен этим аппаратом управлять.