— Так значит, наказание графа… — начал Бенкендорф, и в его голове стали складываться пугающие пазлы.
— Это лекарство от мигрени для Карла Васильевича, — резко оборвал государь. — Мы демонстративно высекли выскочку, и вице-канцлер успокоился, почувствовав, что его авторитет уважают. Граф месяц посидит в поместье «в опале», а потом, Александр Христофорович, вы вернёте его к работе. Тихо. Признаю, его действия буквально потрясли всю европейскую коалицию. Такой инструмент нельзя ломать, но пользоваться им осторожно, с соблюдением мер безопасности.
— Понимаю, — тихо произнёс Бенкендорф, осознавая всю глубину двойной игры.
— Нессельроде не видит дальше дипломатических раутов. Его политика — бесконечное лавирование и сохранение статус-кво, в то время как мир меняется. Но он — фигура устоявшаяся, привычная для Европы и… удобная. Сменить его сейчас — значит признать провал всей внешней политики последних лет. Это создаст больший хаос, чем его бездеятельность. Потому мы и играем в эти игры. Жертвуем видимостью, чтобы сохранить суть. Наказание графа не лишнее — ему следует усвоить, где, как и с кем можно говорить.
В голове Бенкендорфа созрела горькая мысль: — Ирония в том, что сам Нессельроде, получив удовлетворение, так и не понял: эта опала — не триумф его власти, а доказательство её полнейшей несостоятельности. Ему подыгрывают, как капризному ребёнку.
— Опала графа необходима, — продолжил император, словно уловив ход его мыслей. — Он стал слишком заметной и влиятельной фигурой, это начинает пугать многих. Мы должны сохранить для дела ценного человека и его начинания. Думаю, нам не следует торопиться с оглашением о новых силовых структурах. Пусть всё зреет в тишине. Пока же… пока пусть Карл Васильевич наслаждается своей «победой».
Пока я ехал домой, с лица не сходила глупая, блаженная улыбка. После стремительного падения и краха всего, чего достиг, оказалось, жизнь не так уж трагична. Да, было горько, обидно, досадно… Ну и ладно. Жив, здоров, семья в порядке. Служба? Чёрт с ней. И так выслужил — дай Бог каждому.
Окончательно успокоившись, я наконец добрался до дома. Дмитрий Борисович, с нетерпением ждавший моего возвращения и увидевший моё сияющее лицо, тут же потащил меня в кабинет.
— Судя по твоему настроению, Пётр, всё прошло удачно⁈
— Можно сказать и так, — пожал я плечами. — Государь отругал меня на чём свет стоит и определил под домашний арест. Велено немедля отправляться в Юрьевское и сидеть там безвылазно под строгим присмотром. Нарушение приказа обещает более суровые последствия. Вкратце — вот и всё, Дмитрий Борисович.
— То есть как… домашний арест? Я не понимаю тебя, Пётр. Э-э-э… Рассказывай подробнее.
Внимательно выслушав мой рассказ, он надолго задумался.
— Слишком уж всё… просто, — протянул он наконец.
— А зачем всё усложнять, Дмитрий Борисович?
В этот момент в дверь постучали.
— Ваше сиятельство, вас спрашивает жандармский офицер.
В холле меня ожидал корнет в голубом мундире.
— Ваше сиятельство, вам предписано срочно явиться в управление Третьего отделения. Приказ его высокопревосходительства генерала Бенкендорфа.
— Свободны, корнет, — кивнул я. Машинально глянул на часы: седьмой час вечера. Пришлось собираться и ехать.
— Не ожидали, Пётр Алексеевич? Проходите, присаживайтесь, — Бенкендорф внимательно, почти пристально смотрел на меня. — Вижу, опала государя не сломила вас и не ввергла в уныние.
— Ну что вы, Александр Христофорович, — усмехнулся я. — Напугали ежа голой ж…ой.
Наступила минута — нет, две — полной тишины, пока он осмыслял услышанное. Затем кабинет огласил взрыв хохота, такого неожиданного и искреннего, что, казалось, содрогнулись даже строгие портреты на стенах.
— Пётр… Алексеевич… — Бенкендорф, давясь смехом и вытирая слезу, едва мог говорить. — Вы когда-нибудь… доведёте меня до сердечного удара… Довольно, граф. Причина вашего вызова такова, — начал Бенкендорф без предисловий, отчеканивая слова. — Его Императорское Величество крайне недоволен работой министра иностранных дел.
Он замолчал, давая мне осознать вес этой фразы. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.
— Нессельроде начал карьеру ещё при покойном императоре. За долгую службу он стал не просто министром — он стал институцией. Он связан не только со многими высшими сановниками Петербурга, но и половиной европейских кабинетов. Для Европы он — «свой», удобный и предсказуемый партнёр. Резкое его смещение будет воспринято как враждебный демарш, последствия которой мы ещё долго будем расхлёбывать.
Бенкендорф говорил тихо, но его пронизывающий взгляд не отрывался от моего лица, выискивая малейшую тень сомнения или непонимания.
— Сегодняшняя ваша… публичная немилость, — он слегка подчеркнул слово, — проведена исключительно для него. Это первый ход. Государь намерен отстранять его постепенно, ослабляя почву под ногами.
— Вот в чём дело… — вырвалось у меня. В голове, будто вспышкой, озарилась вся схема предстоящей многоходовой операции. Стало ясно, государь решился на серьёзные перемены. Мои труды были не напрасны.
— Его Величество прекрасно осознаёт и ценит ваш вклад в продвижение восточного вопроса, — продолжал Бенкендорф, и в его голосе впервые прозвучали ноты почти что доброжелательные. — Но нынешняя ваша опала нужна не только для усыпления бдительности Карла Васильевича. Ваше стремительное возвышение и близость к трону… вызывают излишние опасения в определённых кругах. Государь решил вас поберечь. Он понимает, какую ценность вы для него представляете, и устраняет с доски лишнюю мишень.
Я глубоко вздохнул, пытаясь совладать с клубящейся внутри смесью обиды, облегчения и досады.
— Александр Христофорович, а нельзя ли было известить заранее? Чтобы я был… готов?
Шеф жандармов чуть заметно покачал головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на запоздалое сожаление.
— Нет, Пётр Алексеевич. В этом и был весь расчёт. Я, как и вы, до последнего момента пребывал в неведении. Только после происшествия на аудиенции государь посвятил меня в свои замыслы и поручил передать вам: спокойно отправляйтесь в своё имение. Переждите. И не появляйтесь в столице до нового повеления. Считайте это вынужденным отпуском на время… большой игры.
Он откинулся в кресле, и его фигура резко проявилась на фоне сумрачного окна. Разговор был окончен. Мне оставалось лишь поклониться и выйти — не опальным сановником, а временно выведенной с поля боя тайной фигурой в партии, которую вёл сам император.
Не сказать, чтобы душа ликовала — скорее, наступила глубокая, холодная тишина после долгой бури. Но чувство полного, почти физического удовлетворения наполнило меня до краёв. Сработало. Год кропотливой работы, собранные по крупицам досье, доклады государю о каждом просчёте, каждой упущенной выгоде — всё это наконец возымело действие. Император решился.
«Пожалуй, он прав насчёт моей „опалы“, — подумал я, глядя на скованную льдом Неву из окна кареты. — Лучше переждать этот шквал в тихой гавани, пока гром грянет над другими головами». С этим спокойным, даже отрешённым чувством я и вернулся домой.
Дмитрий Борисович, выслушав мой размеренный и сухой отчёт, пришёл в необычайное, почти юношеское возбуждение. Его скептицизм, та защитная броня, что выросла на нём за долгие годы в душных коридорах власти, дала трещину.
— Признаюсь тебе честно, Пётр, — сказал он, нервно прохаживаясь по кабинету, — я не верил. Не верил, что можно поколебать такую глыбу, вросшую в фундамент империи, как Нессельроде. Но ты… ты смог. Теперь уже мне становится страшно за тебя. И, прости, ты стал нагонять и на меня опасения.
Он остановился напротив, и в его глазах, привыкших к придворным маскам, читалась неподдельная тревога.
— Ты растешь не по дням, а по часам. И говорю это не как льстивый царедворец, а как старый гребец, который знает все подводные течения в мутных водах Высокой Порты. То, что ты провернул в Константинополе, — это уровень мастера. Но мастеров либо берут в союзники, либо… устраняют как слишком опасную угрозу. Будь начеку, Пётр. Не удивлюсь, если против тебя уже точат зубы, причём не только в Министерстве иностранных дел. Крайние меры для них — всего лишь продолжение политики иными средствами. Осмотрительность, Пётр. Тройная осмотрительность. Поезжай с Катей в Юрьевское.
