— И ещё кое-что, — понизив голос, продолжил я. — Информация исключительно для вас и совершенно секретна.

Выражение её лица мгновенно переменилось, стало сосредоточенным.

— По данным моей агентуры во Франции идёт активная подготовка к революционному выступлению. Это не слухи, а подтверждённые сведения. Скажу откровенно, ибо не сомневаюсь, что вы поймёте меня правильно: эти донесения не будут представлены ни императору, ни, вероятно, вашему брату.

— Но почему, князь? — осторожно спросила она.

— Потому что, зная характер государя, можно не сомневаться: он либо прикажет поделиться этим с французским правительством, либо, того хуже, захочет помочь ему силой.

— А разве это плохо?

— Любое ослабление наших потенциальных противников играет нам на руку. Пусть разбираются сами.

— Не знаю, что и думать… Зачем вы говорите это мне?

— Затем, Дарья Христофоровна, чтобы в случае волнений вы не пострадали. Исход непредсказуем. Времени у вас в запасе — год, от силы два. Благоразумно было бы на этот период куда-нибудь… удалиться.

Княгиня замерла, и её взгляд стал пристальным, почти пронзительным.

— Благодарю за доверие, князь. Я не забуду этого предостережения и, разумеется, сохраню наш разговор в строжайшей тайне. Даю вам слово.

— Осмелюсь добавить ещё один штрих, — продолжил я, понизив голос. — В подготовке этого восстания самое активное участие принимают англичане. Помогают и деньгами, и советами, создавая «моральную опору».

— Вы уверены в этом, князь? — её брови чуть приподнялись.

— Абсолютно, Дарья Христофоровна. Вас это удивляет?

— Признаться, нет. Англичане всегда вели свою игру, не оглядываясь на приличия. Для них превыше всего выгода, — она усмехнулась, и в этой усмешке сквозило холодное понимание.

Я встретился с полковником Гессеном и, обсудив предстоящую операцию, которую я назвал «шкатулка», дал добро на её начало.

Был произведён арест Кравцова. Его хорошенько напугали и определили на три дня в Алексеевский равелин. После допроса и внушения о невозможности подобных речей и действий отпустили, уволив со службы. Демонстративно пригласили двоих гвардейских офицеров и во время беседы дали понять, что посещения салона княгини Оболенской нежелательны для офицеров гвардии. По Петербургу моментально распространился слух, что салоном княгини заинтересовалось Третье отделение. Чему способствовали люди Гессена. Теперь оставалось ждать реакции княгини Оболенской и её отца, князя Юсупова.

— Пётр Алексеевич, вы намерены напугать княгиню и…? — спросил заинтересованный полковник.

— Да, Герман Иванович, именно и… Не будем предугадывать события. В первую очередь нужно дождаться реакции княгини. От неё будут зависеть наши дальнейшие действия.

Констанция проснулась поздно. Бал у графа Белозерцева был ничем не примечательным и скучным. Она блистала привычно и без неожиданностей. Насладившись и искупавшись в любви и обожании своих многочисленных поклонников, она счастливая вернулась домой за полночь.

— Ваше сиятельство, к вам поручик Сливкович. Настаивает на безотлагательном приеме.

— В такую рань? — недовольно фыркнула Констанция и, тяжело вздохнув, кивнула. — Просите.

Она осталась в кресле, сохраняя утомленную позу, но в глазах уже мелькнуло беспокойство.

Поручик Сливкович вошел стремительно, с озабоченным лицом.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — выпалил он, едва склонив голову.

— Валериан? Что случилось? Неприятности по службе? — голос Констанции смягчился заботливой ноткой.

— Не только у меня, княгиня. В большей степени — у вас, — поручик понизил голос, сделав шаг вперед. — Вчера меня вызывали в Третье отделение. Мне было ясно указано, что офицеру гвардии более не пристало бывать в вашем салоне. Кравцова арестовали. Допрашивали и других. При таких обстоятельствах… я не могу больше здесь появляться. Умоляю вас, отнеситесь к этому всерьез. Вы понимаете, что значит интерес Третьего отделения?

Он отступил на шаг, дернувшись в чопорном поклоне.

— Прошу простить… Мне на службу.

И, не дожидаясь ответа, почти выбежал из гостиной, оставив Констанцию в кресле, где утомление сменилось леденящим, медленным осознанием опасности.

Она действовала почти машинально: одевалась, приказывала, садилась в карету. Спасительная мысль, что отец дома, одна теплилась в сознании.

Князь, увидев её в дверях кабинета без доклада, нахмурился, но тревога в её глазах оказалась сильнее светских условностей.

— Констанция? Ты выглядишь так, будто видела призрак.

Она рухнула в кресло напротив его стола и, запинаясь, выложила разговор с поручиком. Князь Юсупов слушал, неподвижный, молчаливый.

Когда она умолкла, в тишине прозвучало только одно слово, оброненное с холодной ясностью:

— Так.

Он поднялся и, не спеша, пересел в кресло у камина, словно искал в его тепле защиту от холода, повеявшего от Констанции. Затем посмотрел на дочь. Этот взгляд был физически ощутим — сплав укора, досады и холодного раздражения. Но проговаривать вслух «я же тебя предупреждал» сейчас было неуместным и лишним. Прошлое не изменить. Теперь предстояло решать, как выжить в настоящем.

После тягостного раздумья князь наконец встретился взглядом с дочерью.

— Возвращайся в свой дом, Коста. И дай мне слово: ни единой встречи, ни одного разговора. Ты должна ждать моего возвращения. Я найду способ тебя выручить.

— Хорошо, папа.

Сдавленно вздохнув, словно сбросив часть груза, она покинула кабинет. Когда дверь закрылась, князь Юсупов погрузился в раздумье. Его ум, привыкший решать сложные задачи, теперь беспомощно скользил по кругу, не находя ни одной спасительной мысли. Все пути были отрезаны. Все, кроме одного — вновь склонить голову перед графом Васильевым. Вернее, перед тем, кто стал по настоящему влиятельным и имеющим большие возможности, — перед князем Ивановым-Васильевым. Горькая необходимость, но иного выхода судьба не оставила.

Холл встретил меня тишиной и слабым запахом воска от натёртого паркета. Слуга, возникший будто из тени, почтительно склонил голову:

— Ваше сиятельство. Граф изволили просить вас к себе в кабинет немедленно по возвращении. С ним князь Юсупов.

«Ну что ж, начинается», — констатировал я про себя, ощущая, как непроизвольно напрягаются плечи. Предстоял непростой разговор.

Я сделал шаг вперёд с нарочито беззаботной улыбкой:

— Добрый вечер, господа! Князь, всегда рад вас видеть!

— Добрый вечер, Пётр Алексеевич, — отозвался Юсупов, и в его голосе звучала усталая обречённость. — Признаться, я здесь не от избытка приятных эмоций. Причина моего визита печальна и крайне деликатна. Отчаяние привело меня к Дмитрию Борисовичу, а теперь, видимо, и к вам. Не откажите выслушать меня?

Моим ответом был сдержанный кивок. Я опустился в кресло, принимая позу внимательного слушателя.

— Рассказывайте всё по порядку, Борис Николаевич, — сказал граф. — Петру нужно ясно представлять картину.

Юсупов изложил всё дело с княгиней Оболенской, не утаив ни одной детали. В конце, волнуясь, он стал настаивать на верно подданничестве своей дочери, называя произошедшее трагической ошибкой. Я слушал молча. Его рассказ оборвался, и он вопросительно посмотрел на меня.

Я изобразил задумчивость на лице.

— Борис Николаевич, что вы ожидаете от меня?

— Пётр Алексеевич, я не знаю наверняка какое положение вы занимаете в ведомстве Бенкендорфа, но уверен влияние ваше велико…

— Но не безгранично, Борис Николаевич. Дела первой экспедиции меня мало касаются и предпринять что-то серьёзное я не могу. — прервал я князя. — Я не сомневаюсь в лояльности вашей дочери, однако по вашему рассказу она успела стать фигурантом в не очень приятном деле. Вы знаете отношение императора к вольнодумству и революционным движениям. Ваш сын пострадал от неосмотрительного знакомства, а тут доказанное фактами вольнодумство и подстрекательство к противоправным действиям.