Я посмотрел на султана. Мнение остальных меня мало занимало. Если говорить откровенно, меня не слишком волновал и исход этой войны — моя задача была иной. Однако в зале снова поднялся шум, на этот раз по конкретной причине: оживлённо обсуждали мой план. Прения длились не менее десяти минут.

— Позвольте слово, ваше величество, — наконец попросил прусский генерал Альберт Роттен.

— Вынужден признать, что план компании, предложенный генералом Ивановым-Васильевым, куда более реалистичен и эффективен. Ибрагим-паша действительно силён, и если он сосредоточит все силы, то неминуемо прорвётся к Константинополю. Высадка десанта у Бейрута вынудит его разделить войска, иначе мы зайдём ему в тыл и нанесём удар с двух направлений. Согласен с генералом. План отличный, — так Роттен подвёл итог бурного обсуждения.

Султан вместе с визирем всё это время тихо совещались, время от времени бросая взгляды в мою сторону. Наконец, придя к какому-то решению, султан поднялся со своего места и объявил:

— Господа, я полагаю, нам следует принять за основу план, предложенный генералом графом Ивановым-Васильевым. Морскую блокаду и десантную операцию будет осуществлять адмирал Нейпир. Командовать же корпусом сирийского паши мы поручаем генералу Иванову-Васильеву. Не сомневаюсь, он сумеет показать нам, как следует воевать. Помогать ему в этом будет Мехмет Саид-паша.

Такого поворота я никак не ожидал.

— Опаньки… — невольно сорвалось у меня, и я почувствовал, как на мгновение теряю нить мыслей.

— Вас что-то смущает, генерал? — язвительно осведомился адмирал Нейпир. — Или вы не уверены в своих силах? Рассуждать о войне, стоя во дворце, куда проще, не правда ли?

— Нет, адмирал, меня смущает другое. Справитесь ли вы с десантной операцией? Начинать-то придётся вам. Корпус двинется только после успешного начала вашей высадки. А как мне известно, десантная операция неизмеримо сложнее сухопутных манёвров. Если его величество решило доверить мне сирийский корпус, я хотел бы просить выделить в моё распоряжение прусский контингент генерала Роттена со всей его артиллерией. Я всегда восхищался выучкой и стойкостью прусских гренадер.

Роттен довольно усмехнулся в усы.

— Не возражаю, — сухо ответил адмирал. Два батальона с парой батарей лёгких пушек не казались ему серьёзной потерей.

Ещё целый час мы уточнялись и обговаривали все детали предстоящей кампании. Оговорили участие отряда адмирала Нахимова и наконец разошлись. Мехмет Саид паша попросил меня завтра явиться к нему для согласования некоторых вопросов о вступлении мною в командование сирийским корпусом.

После утомительного дня мы с Нахимовым и Корниловым прибыли в нашу усадьбу.

— Боже мой, у вас настоящий рай, ваше сиятельство, — сказал Нахимов блаженно растянувшись в бассейне.

— И не говорите, Павел Степанович. Настоящий кейф, как говорят османы. Так бы и остался лежать в этом бассейне, — поддержал его Корнилов.

— Может не стоило так с адмиралом, Пётр Алексеевич? На него было страшно смотреть. Злость так и перла из него, — осторожно спросил Нахимов.

— Да, бог с ним, убогим. Что вы англов не знаете что ли? Как они с нами, так и я с ними. Но господа, если уверен в своей правоте. Не следует уподобляться им. Если всё время хрюкать, сам не заметишь как превратишься в свинью.

На следующий день я прибыл в обширную усадьбу Мехмета Саид-паши — скорее, в небольшой дворец. Хозяин принял меня подчёркнуто почтительно.

— Прошу вас, граф, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — радушно предложил Саид-паша.

Мы уселись в уютной, увитой виноградом беседке за низким столом, уставленным восточными сладостями, и потягивали отменно приготовленный турецкий кофе.

— Скажите мне, граф, откровенно — насколько это возможно, — начал паша, пристально глядя на меня. — Вы искренне хотите помочь нам, или же просто отбываете повинность, будучи временным послом?

— Опасаетесь, уважаемый Мехмет-паша, что я причиню вам вред и создам большие проблемы?

— Отвечу честно — да. Мы с вами враждуем давно, и Османская империя пережила несколько войн, окончившихся нашими поражениями. В отличие от англичан, французов или прочих европейцев, я никогда не относился к России легкомысленно. Россия — великая и сильная держава, но у нас с вами слишком много противоречий, которые вряд ли позволят стать добрыми соседями. И вот теперь вы приходите к нам на помощь. Не могу понять: какой смысл помогать своему историческому противнику?

Я немного помедлил, тщательно обдумывая ответ.

— Что ж, откровенность за откровенность. Лично я никогда бы не приехал сюда по своей воле. Однако император призвал меня и повелел оказать вам содействие. Мотивы его просты: наш государь не приемлет никаких мятежников и сепаратистов, а ваш Мухаммед Али — сепаратист в чистом виде. Вот поэтому я здесь. Если же вы сомневаетесь в моей честности или преданности делу, я готов без сожалений отстраниться от командования корпусом. Более того — буду вам благодарен. Если возможно, донесите эту мысль до султана.

Я сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику, и продолжил тише, но отчётливо:

— Самое же печальное, уважаемый Мехмет Саид-паша, вот что: даже если бы вы искренне захотели найти путь к мирному решению наших давних противоречий — вам никто этого не позволит. Не позволит решать столь судьбоносные вопросы самостоятельно.

Я отпил глоток остывшего кофе, давая время собеседнику осмыслить мои слова.

— Вы выбрали себе в покровители державы, которые вложили в ваше выживание слишком много — капиталов, влияния, обязательств. Теперь они не позволят вам вести полностью самостоятельную политику. Вы опутаны прочными финансовыми нитями, которые не обрезать, не разорвав всего полотна. Вам не позволят развалиться — потому вся эта коалиция и собралась здесь. Франция и Испания открыто поддерживают мятежника, а вы… вы даже не можете возразить в полный голос. И я прекрасно понимаю почему. У вас нет сил открыто противиться такой политике, ибо в одиночку вы не сможете противостоять коллективной воле Запада.

Я отодвинул фарфоровую чашечку.

— Они никогда не примут вас за равного. Так же, как не принимают и нас. Вы просили откровенности — вы ее получили. Я говорю это, потому что вижу в вас одного из влиятельнейших и, что куда важнее, трезвомыслящих людей в империи. Вы понимаете правила этой игры. Жаль, что правила эти пишут не для нас. Суть моих слов проста: вам помогают для одной цели — стравить с Россией. Им не важно, что станет с вами. Их цель — обескровить мою страну, а при удачном стечении обстоятельств — раздробить ее, чтобы собрать по кускам, как колониальные владения. Питать иллюзии на их счет — пустая трата времени.

Мехмет Саид-паша нахмурился, его взгляд утонул в темной гуще кофе в чашке. Что творилось у него в душе, было нетрудно угадать: тяжелое, горькое осознание мой правоты. Возможно, он не соглашался со всеми моими доводами, но во многом возразить мне было нечем.

Молчание затянулось, прерываемое лишь отдаленными звуками дворцовой жизни. Наконец, он поднял глаза, и в них читалась холодная, обдуманная решимость.

— Через два дня мы выступаем в Сирию. Надеюсь, вы не обременены большим багажом? — Его голос прозвучал твердо и просто как приказ. — Я верю вам, граф.

— Это чего, братцы, мы теперича за турку воевать будем? — окликнул товарищей озадаченный Олесь. — Не пойму я, чего командир задумал.

Бойцы готовились к завтрашнему выходу.

— Слышь, ты, чурка с ушами, — огрызнулся Савва, не отрываясь от своего ранца. — Думалка твоя ещё не выросла. Ежели командир сказал, что за турку надо воевать, так тому и быть. Ты, Олесь, чутка дальше своего носа глянь.

— Ну, глянул. И чего?

— А то, мы с этой туркой против кого воевать собираемся?

— Другого турку… — Лицо Олеся наконец прояснилось.

— Теперь допёр, балбес? — Усмехнулся Савва.