Давление на правый фланг ослабло — все, кто мог, ринулись в прорыв, прямо на вторую линию. Полковнику Роттену хватило выдержки: он успел развернуть левый край своего строя и выдвинуть батарею, которая немедленно открыла шквальный огонь картечью по скучившемуся в прорыве противнику. К этому смертоносному хору присоединились залпы всей нашей артиллерии второй линии. Начало второй фазы боя складывалось для нас удачно. Мы не просто остановили врага — мы косили его целыми шеренгами.

Ибрагим-паша видел, как его лучшие части попали в огневую ловушку. Его ответ был яростным, и безрассудным: он бросил в бой последние резервы. Египтяне, понимая, что единственный шанс выжить — прорваться вперёд, с отчаянием обречённых продолжили атаку. Они сошлись в жестокой рукопашной с нашими солдатами, и ценой чудовищных потерь им удалось продавить теперь уже левый фланг второй линии. Они стали заходить нам в тыл.

Наступил кульминационный момент. Всё висело на волоске.

— Семён!!! Сигнал, атака кавалерии! — закричал я, сорвав голос.

Подскакав к последнему резерву — сапёрной роте и сборной команде из штабных и обозников, — я спрыгнул с коня. Под ногами хрустела выжиная солнцем земля. Встав во главе этого «войска», я с криком «Аллах Акбар», повёл их в последнюю отчаянную контратаку. Моя личная охрана и несколько офицеров плотным кольцом встали вокруг, прикрывая фланги. Вставать впереди меня никто не рискнул — да я бы и не позволил. Порядка трёх сотен разномастных бойцов ринулись следом. К нам, как ручейки, стали присоединяться отбившиеся солдаты, уцелевшие в мясорубке.

Мы не разгромили противника. Мы просто уперлись в него стеной. Наши крики, наш яростный натиск остановили их победный поток, и дали остаткам второй линии вырваться из клещей. В какой-то момент я почувствовал — напор ослабевает. Сквозь гул в ушах и пелену перед глазами стало ясно: они не бегут, а отходят. Организованно, отстреливаясь, отступают обратно через место прорыва.

Преследовать их у нас не было сил.

Поле боя, усыпанное телами и усеянное брошенным оружием, затихало. Воздух дрожал от стихийных возгласов: «Уррах!», «Аллах!», «Аллах Акбар!». Мы не победили. Мы выстояли, ценой, которую предстояло подсчитать.

Приказав остаткам второй линии занять позиции на первой, я занялся самым необходимым: срочно восстановить хоть какой-то порядок. Солдаты по моему приказу пресекали начинавшуюся мародёрку и строились у своих знамён. Картина была безрадостной. Потери с обеих сторон были чудовищны — не менее половины состава. Исход кавалерийской атаки был ещё неизвестен.

Я присел на брошенный ящик и мои руки вдруг затряслись. Я жадно, с жадностью утопленника, глотал тёплую воду из фляги. Забрызганный чужой кровью, в грязи и пороховой копоти, я, наверное, представлял собой страшное зрелище. Османы, наши союзники, держались поодаль, в тихом шоке. Мои бойцы, убедившись, что я жив, такие же грязные и чумазые, начали осматривать друг друга на предмет ран.

У меня самого было несколько царапин. А защитный жилет, который заставил надеть меня Аслан, спас жизнь — на нём зияла глубокая рваная борозда от удара штыком, скользнувшего вскользь по правому боку.

Я достал хронометр. Пять часов десять минут. Бой длился три часа. Чудовищное нервное напряжение начало медленно отступать, сменившись выматывающей усталостью.

К позициям подъехал Мехмет Саид-паша. По его осунувшемуся лицу, по тому, как он грузно сидел в седле, было ясно — и он пережил эти часы адского напряжения.

— Хвала Аллаху, мы выстояли, — его голос был хриплым и прерывистым. — Признаться, был момент, когда я думал, что всё кончено.

— Расслабляться рано, — ответил я, машинально осматривая в подзорную трубу позиции противника. — Они могут повторить атаку. Нужно готовиться.

Взгляд скользнул по тому, что осталось от восьми регулярных полков, стоявших во второй линии. Ряды поредели ужасающе.

— Кавалерия понесла тяжелые потери, — вздохнул Мехмет Саид-паша. — Их атака была отчаянной… но против них было вдвое больше людей. Погиб начальник кавалерии. — Он на мгновение замолчал. — Хороший командир был.

Внизу, на поле, копошились санитары. Одни осторожно несли раненых к походным палаткам, где уже слышались сдавленные стоны. Другие занимались убитыми, раскладывая тела длинными, аккуратными рядами. Всюду шла своя, негласная работа — попутное мародёрство. Мои бойцы, не теряя времени, присоединились к ней. Поручик Самойлов делал вид, что не замечает своих бойцов, следовавших их примеру. Рядом со мной остался лишь Аслан, невозмутимо чистя клинок сабли, снятой с убитого османского офицера.

Мы простояли в тревожном ожидании до самого вечера. Когда кровавое солнце начало тонуть в дыму, окрашивая поле в багровые и лиловые тени. Отдал приказ отходить к лагерю. Атаковать ночью Ибрагим паша не решится. Вода в речке была мутной и грязной. С трудом помывшись приказал пить только кипячённую воду. Впрочем, моим бойцам объяснять не было необходимости. К моему биваку подъехал Роттен. Он слез с лошади и заметно хромая подошёл к костру.

— Поздравляю, ваше сиятельство, ваш план сработал. Мы выстояли. — Он поморщился с трудом усаживаясь. — Что с тобой, Альберт?

— Пуля… левую ногу зацепила. Пустяки.

— Пустяки после боя — главная причина потерь. Аслан, аптечку, быстро!

— Да я вас уверяю, лекарь уже перевязал! — попытался протестовать Роттен, но я был непреклонен.

— Савва, режь бинт. Сейчас посмотрим на эти «пустяки».

— Ваше сиятельство, стоит ли?.. — забеспокоился Альберт, видя мою решимость.

— Стоит. Сиди смирно и не дёргайся.

После того как я промыл рану гипертоническим раствором, дело дошло до мази. Едва густая, темноватая масса с резковатым запахом коснулась кожи, Роттен аж подался всем телом:

— Граф! Да это ж тележная смазь! Вы ею мажите мою рану⁈

— А что, — фыркнул я, продолжая аккуратно мазать снадобье, — рецепт старинный, проверенный. Так что не волнуйтесь и доверьтесь моему опыту.

Альберт продолжал с недоверием смотреть на меня, периодически принюхиваясь к запаху, который шёл от перевязанной раны. Я отказался идти ужинать к шатру Мехмет Саида, поэтому он пришёл к моему биваку. Я пил кофе, а Альберт с удовольствием доедал наш кулеш сваренный из дроблёнки.

— Добрый вечер господа! — Мехмет Саид не чинясь присел на постеленную попону. Я налил ему кофе. Он приехал с двумя телохранителями.

— Мы потеряли общим числом около восьми тысяч, потери Ибрагим паши около одиннадцати. Вы сумели поразить наших командиров и воинов, вас прозвали «Урус Шайтан». Надеюсь я не обидел вас, граф?

— Ни сколько, шайтан, так шайтан, мне не привыкать.

— Ваша последняя атака не только вдохновила наших воинов, но и испугала наших противников. — Устало сказал Мехмет Саид-паша

— Да, ваше сиятельство, мои артиллеристы с испугом и уважением отзывались о вашей яростной атаке. Они утверждают, что это вы смогли остановить врага и отчаянная атака кавалерии. — Добавил Роттен.

— Примите моё искреннее восхищение и уважение, граф. — Мехмет Саид слегка склонился в поклоне. — Ваше мнение, Ибрагим паша завтра возобновит наступление?

— Уважаемый, Мехмет Саид паша, мне донесли, что подошёл отряд Максума эфенди с резервными семью тысячами воинов?

— Да, они немного не успели к сражению. — Улыбнулся Мехмет.

— Уверен, Ибрагим паша извещён о столь радостном событии. Мы можем спокойно лечь спать. Утро всё покажет и даст мысли к размышлению.

Утро, как я и предполагал, расставило всё по местам. Ибрагим-паша под прикрытием ночи начал отход, оставив в арьергарде изможденную кавалерию, которая, постояв до полудня, исчезла в пыльной дымке, следуя за основной армией.

Наконец-то к нам прибыли долгожданные и удручающие донесения об операции адмирала Нейпира. По причинам, ещё неясным, он начал высадку на целые сутки позже условленного срока. Мало того, немногочисленный гарнизон Бейрута двое суток успешно отбивал все атаки десанта и лишь на третий день, поняв бессмысленность дальнейшего сопротивления, организованно отошёл. Англо-австрийский десант понёс серьёзные потери, не добившись решительного успеха.