— Подумать только, — тихо, но отчётливо прозвучали мои слова в наступившей тишине, — всего одни сутки промедления. И какая цена за них заплачена.

— Что вы хотите сказать, граф? — настороженно спросил Мехмет Саид-паша.

— Будь Нейпир точен, Ибрагим-паша даже не стал бы начинать здесь сражение. Он ринулся бы назад, на выручку Бейрута. Мы бы не потеряли восемь тысяч человек, а спокойно двинулись вслед, зажав его между молотом и наковальней. Это вынудило бы и его, и Мухаммеда Али сесть за стол переговоров. Суточная задержка адмирала обернулась для нас этой бойней.

В шатре повисло тяжёлое, сосредоточенное молчание.

— Но мы не знаем подлинных причин, заставивших адмирала отложить операцию, — осторожно заметил Роттен.

Я не стал отвечать. Более того — я замолчал до самого конца совещания. Внутри же всё кипело. Во мне не было ни капли сомнений: Нейпир сделал это намеренно. Это была тонко рассчитанная провокация. Конечно, султан в конце концов собрал бы силы и отстоял Константинополь и без этого сражения, но моя репутация — а значит, и репутация России, которую я здесь представлял, — была бы разрушена в прах.

Но вышло иначе. План адмирала с треском провалился. Значит, этот провал нужно было немедленно использовать, чтобы извлечь для себя все возможные преференции.

Передав командование корпусом Максуму-эфенди с приказом двигаться к Бейруту, мы, не дожидаясь его, сами отправились туда. Роттен поехал вместе с нами. Всю дорогу Мехмет Саид паша сидел мрачный и погружённый в молчание.

— Граф, как вы думаете, адмирал поступил так намеренно? — наконец вырвалось у него, словно он сделал для себя окончательный и неприятный вывод.

— Уважаемый Мехмет Саид паша, я не могу утверждать этого наверняка, но эта мысль первой пришла мне в голову. Что бы ни стояло между нами лично, потеря самых боеспособных частей армии и лучших командиров для меня неприемлема. Это были отважные солдаты, и погублены они были бездарно, впустую.

Я не стал скрывать своего пессимизма и досады. Мои слова, казалось, лишь усилили мрачность Мехмет Саида, его лицо стало ещё суровее.

Мы добрались до Бейрута, израненного следами недавних боёв. Объединённый флот провёл активную бомбардировку города. Встретивший нас английский подполковник, временный комендант, сообщил новости: войска Ибрагим-паши оставили Акру, а Мухаммед Али –паша готов вступить в переговоры и ждёт делегацию в Александрии.

Для Мехмет Саида-паши немедленно предоставили яхту, на которой мы и отправились в Александрию, чтобы узнать, какое будущее ждёт нас всех.

По прибытии в Александрию нас разместили в прекрасной усадьбе на окраине города, где мы наконец смогли как следует отмыться с дороги и отдохнуть. Мехмет Саид-паша сразу же отбыл по своим делам, а мы с Роттеном наслаждались долгожданным покоем. Молчаливый и проницательный управитель дома, казалось, предугадывал любое наше желание, а кормили нас поистине на убой.

Через два дня меня пригласили в Александрийский дворец Мухаммеда Али. Просторный зал для аудиенций был полон: здесь собрались все стороны грядущих переговоров. Во главе одной стороны восседал сам Мухаммед Али-паша, рядом с ним — Ибрагим-паша и около десятка египетских сановников. Им противостояла делегация коалиции во главе с адмиралом Нейпиром. По стечению обстоятельств я оказался на почтительном расстоянии от центра событий, на самом краю, среди второстепенных чиновников. Мехмет Саид-паша, заметив меня в этом скромном углу, лишь удивлённо поднял бровь, но промолчал.

Церемония началась. Чиновник, представлявший интересы султана, поднялся и торжественным голосом начал зачитывать условия окончательного мирного договора между вице-султаном Египта и адмиралом Нейпиром, действовавшим от имени Порты. Один за другим оглашались пункты, сопровождаемые пространными пояснениями. Всё звучало привычно и ожидаемо, пока речь не дошло до статьи о торговле.

Чтец обстоятельно перечислил державы, которым отныне предоставлялся льготный доступ на рынки Египта и Судана. И в этом списке, к моему растущему внутреннему возмущению, не оказалось России. Указ, принятый в Стамбуле, отныне распространялся и на эти территории, вычеркивая мою страну из числа равноправных партнеров.

Не дав церемонии продолжиться, я решительно вышел на открытое пространство перед собранием, разорвав протокол своим шагом. Зал затих.

— Я, генерал-лейтенант граф Пётр Алексеевич Иванов-Васильев, чрезвычайный посол Российской империи, — голос прозвучал твёрдо, заглушая лёгкий ропот, — заявляю решительный протест против статьи о торговых преференциях. Российская империя исключена из списка держав, что является прямым нарушением прежних договоренностей и попранием её законных интересов. Требую немедленного пересмотра данного пункта и внесения моей страны в соответствующий список на равных с прочими державами основаниях.

В зале повисла гробовая тишина. Я буквально кожей ощутил волну неприязни и раздражения, исходившую от адмирала Нейпира и нескольких других представителей коалиции. Мехмет Саид-паша смотрел на меня с растерянной тревогой, тогда как Мухаммед Али-паша и Ибрагим-паша — с холодным, отстранённым интересом.

Вперёд твёрдым шагом вышел адмирал Нейпир. Его голос, резкий и полный непоколебимой уверенности, нарушил молчание.

— Граф, условия мирного договора рассмотрены и окончательно утверждены султаном. Никто из присутствующих здесь не уполномочен что-либо в нём менять. Будьте добры дослушать церемонию до конца и поставить свою подпись там, где положено. Впрочем, — он едва заметно усмехнулся, — даже если вы откажетесь, это ровным счётом ничего не изменит. Документ вступит в силу.

Я почувствовал своё бессилие против сложившихся обстоятельств. Во мне начала закипать бешеная ярость от того, что меня как сопливого пацана обули да ещё посмеялись. Это ещё можно пережить. В моём лице в очередной раз Россию протащили боком использовав как одноразовое противозачаточное средство. Я не знал что делать и стоял молча наливаясь опасным содержимым моего кишечника.

— Граф, — неожиданно для всех раздался спокойный, властный голос Мухаммеда Али-паши, нарушив тягостную паузу. — Не вы ли тот посол, что не только отбился от нападения моего фрегата «Варна», но и захватил его? И не вас ли Ибрагим-паша с его воинами прозвали «Урус Шайтан»?

Все взоры устремились на меня.

— Да, уважаемый Мухаммед Али-паша, это я, — ответил я, повернувшись к нему и собрав всю свою волю в кулак.

Ибрагим-паша, внимательно и оценивающе рассмотрев меня, произнёс медленно, с холодной, солдатской прямотой:

— Примите моё уважение, генерал. Вы сражались так доблестно, что сумели остановить лучших из моих воинов.

— И вы примите моё, уважаемый Ибрагим-паша. Столь искусно выскользнуть из приготовленной мной ловушки мог только истинно талантливый полководец, — я склонился в ответном поклоне, пока Семён быстро и чётко переводил мои слова.

В зале снова воцарилось недоуменное молчание, прерванное твёрдым голосом Мухаммеда Али.

— Господа! Претензии ферик-паши Иванова-Васильева справедливы, и я поддерживаю его. Я не подпишу этот мирный договор, пока его законные требования не будут удовлетворены.

— Но… как это возможно⁈ — возмущённо вырвалось у адмирала Нейпира, лицо которого побагровело. — Это противоречит всем договорённостям!

— Я сказал всё, что считал нужным, — отрезал Мухаммед Али, ледяным тоном ставя точку в дискуссии. Затем его взгляд смягчился, обратившись ко мне. — А вас, генерал, я приглашаю отужинать со мной сегодня.

С этими словами Мухаммед Али-паша поднялся, давая всем понять, что высокая встреча завершена. Его решение, прозвучавшее как гром среди ясного неба, в корне переломило ход всей церемонии.

Я ловил на себе взгляды представителей коалиции — колючие, раздражённые, полные немого вопроса. Их растерянность откровенно веселила меня. Я и сам не ожидал такого невероятного поворота, и внутренне ликовал, ощущая неожиданную, но такую весомую поддержку египетского паши.