И он развернулся, сделав шаг прочь.

— Постойте, почтенный! Только из уважения лично к вам… восемнадцать! — голос египтянина за спиной стал настойчивее.

— Десять, — бросил Анвар через плечо, не оборачиваясь. — И это щедро.

— О, нет-нет, десять — это разорение! Хозяин кожу с меня спустит за такую цену!

— Что ж, значит, не судьба, — абсолютно равнодушно констатировал купец и направился к своим казакам, теснившимся около троих других пленников.

Один из этих рабов, молодой парень, лежал на камнях, полубессознательный, его прерывистое дыхание было слышно даже на расстоянии.

— Эти двое — наши, — тихо, чтобы не слышали сторожа, прошептал Матвей, наклонясь к уху Анвара. — Оренбургские казаки. А паренек, что помирает, — из кизлярских, кажись. Вроде не врут. Совсем плох. Рана на спине гноится, запах уже стоит.

Анвар подошел ближе. Его взгляд, жесткий и пронизывающий, скользнул по лицам пленников.

— Кто такие? Как сюда попали? — спросил он тихо, но так, что в его тихом голосе чувствовалась железная хватка.

Первым заговорил старший из казаков, широкоплечий мужчина с посеченным ветрами лицом.

— Оренбургские, я, из станицы Сухой Дол. Конвоировали купеческий обоз. На переправе на бухарцев нарвались. Меня с коня сшибли, в беспамятстве взяли. А это Степан, — он кивнул на второго, молчаливого казака с пустыми глазами. — Его раньше в плен утянули. В дозоре были, наскочили на шайку. Из пятерых только он живой остался…

Его голос сорвался. Он мотнул головой в сторону лежащего юноши.

— А этот… не знаю. К нам его тут, на рынке, подбросили. Кизлярский, вроде бы. Он уже и не говорит ничего. Помрёт скоро. — Вздохнул он.

Анвар медленно обернулся к приказчику. Его взгляд был холоден и деловит.

— А за этих двоих, здоровых, сколько просишь? — Он кивнул в сторону казаков, намеренно игнорируя лежащего парня.

— О, это крепкий товар! За всех троих вместе — тридцать золотых динаров. Выгодно! — египтянин засеменил рядом, потирая руки.

— Ты что, смеёшься? — Анвар резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло презрение. — Ты хочешь спихнуть мне этого полумёртвого? Он не доживёт и до завтра.

— Господин, но эти русские… они очень живучие! — запричитал продавец, разводя руками. — Посмотрите, какие кости широкие! И… и хорошо! Давайте так: этого умника-калеку и этих троих — всё вместе, по-хорошему, за сорок пять. Истинная милость!

Он изобразил на лице скорбь великой уступчивости.

Анвар помолчал, оценивающе глядя то на приказчика, то на пленников. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только хрипом раненого.

— Двадцать пять. За всех четверых. И это не предмет торга, — его голос прозвучал ровно и безапелляционно, торг закончился.

— Но, господин, позвольте… хозяин меня накажет за такую торговлю! — попытался взмолиться египтянин, однако его взгляд уже бегал в сторону других потенциальных покупателей.

— Двадцать пять, или я иду к продавцу напротив. У него тоже есть славяне, — Анвар сделал шаг в сторону.

Решение созрело мгновенно.

— Хорошо! Да будет так, вы настоящий царь в торговле! Забирайте, они ваши! — с деланным вздохом поражения капитулировал приказчик.

Сделка была завершена звоном монет. Продавец, сразу просиявший, торопливо заполнил купчую (фирман), скрепил её своей подписью, печатью и отдал Анвару. Документ, удостоверяющий законность покупки, теперь был у него.

— Забирайте, — коротко бросил Анвар своим.

Казаки, не теряя времени, осторожно подняли бесчувственного товарища на растянутый плащ, превратив его в импровизированные носилки. Карим, молча и проворно, собрал в узел их скудный скарб и тяжёлые мешки с провизией, купленной ранее. Группа двинулась к выходу с рынка, оставляя за собой шум торга и тяжёлый воздух неволи. Анвар шёл впереди, сжав в руке фирман, — теперь у него была не только собственность, но и ответственность за четыре жизни.

Дома первым делом занялись раненым. На спине, ниже правой лопатки, была видна застарелая рана с ладонь длины. Вокруг всё опухло, темно-синяя опухоль, а сама рана почернела и воняла.

— По всему видать, мне делать всё придётся. — Вздохнул Олесь. — Давай, Матвей, тащи сумку с лекарским припасом. Приготовив всё, Олесь замер с острым малым ножом.

— Олесь, ты не думай. Всё одно помрёт, а так, может, и выживет. — Подбодрил товарища Матвей.

Олесь выдохнул и полоснул по опухоли. Наружу буквально брызнула вонючая, жёлто-красная жижа.

— Матвей, дай насос, что с волшебной водою. Хорошо промыв полость, Олесь закрыл рану повязкой, смоченной раствором. — Теперича два раза полить этой водичкой, а завтра опять чистить будем. Ежели живой будет. Нужно раствора поболее заготовить. А вам, братцы, помыться не мешает, да рабскую грязь смыть. Головы побрить надобно. Может вша по вас гуляет.

На следующий день, ощущая непривычную лёгкость чистой кожи и прохладу после бритья наголо, бывшие рабы лежали в тишине. В этой тишине, пахнущей сытостью и мылом, медленно, как первый росток, пробивалась в них вера — да, они свободны. Анвар кивком подозвал Карима.

— Расскажи мне о себе. Кто ты и как дошёл до рабства?

Карим, уже уловивший в твёрдом взгляде хозяина справедливость, позволил себе выдохнуть.

— Я — последний сын Гефира Кахрома. Отец был купцом… не самым богатым, но твёрдо стоявшим на ногах. Всё рухнуло два года назад: старший брат погиб от рук пиратов вместе с кораблём и товаром. Чтобы выправить дело, отец собрал последнее, занял денег и ушёл с караваном на юг. Больше мы его не видели. Через год суд отдал кредиторам всё, что осталось. А нас — меня, мать и сестру — продали за долги. Их следы затерялись… Вот и вся моя история. — Карим сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые зазвучала не рабская покорность, а страстная надежда. — Господин, клянусь, я знаю торговое дело! Отец учил меня всему. Оставьте меня при себе! Я буду служить не из-за страха, а сердцем и умом, без тени обмана.

Анвар изучающе молчал, взвешивая не столько слова, сколько огонь в глазах юноши.

— Успокойся, Карим. Я не собираюсь тебя продавать. Но мои условия просты и суровы: превыше всего — честность и преданность. Докажешь, что достоин, — получишь не только свободу. Станешь моей правой рукой в Александрии. Начинать будем с хлопка, а там видно будет. И первое испытание: назови человека, с которым можно иметь дело, не опасаясь подлости и обмана.

Карим замер, лихорадочно перебирая в памяти отцовские уроки и разговоры.

— Отец… отец выделял одного. Хафиз. Торгует многим, в больших количествах. Хлопок к нему идёт с плантаций его же брата, с юга. Свои поля, свои финики… Торговля обширная и надёжная.

— Откуда такая осведомлённость? Твой отец был ему должен?

— Нет! — Карим даже слегка возмутился, как будто защищая репутацию того человека. — Хафиз в долг не даёт. Говорит, ростовщичество — грех перед лицом Всевышнего. Он человек принципа.

— Интересно… — Анвар откинулся назад, оценивая эту информацию. — Что ж, завтра твоя задача — узнать текущие цены на хлопок на рынке.

— Мне понадобится бирка, господин, иначе…

— Никаких бирок, — оборвал его Анвар. — Я дарую свободу тебе и твоим товарищам. Отныне вы будете моими мауля — вольными людьми, связанными со мной договором и словом.

На скулах Карима выступил румянец. Он не нашёл слов, лишь склонил голову в глубочайшем, нерабском поклоне.

— Матвей, позаботься, чтобы завтра наши новые люди были одеты подобающе.

— Будет исполнено, хозяин.

Прошла половина срока моего домашнего ареста. Самые светлые дни за последнее время моей службы.

Вернулись Савва и Эркен. Эркен остался в Петербурге, а Савва приехал в Юрьевское. Коротко доложил о выполнении задания.

— Сработали чисто, командир. Анвар виделся с англичанином. Просил передать на словах: Агент смог направить расследование по ложному пути. Причина смерти посла связана с конфискацией судна, крупной партией наркотиков. Месть пострадавшего торговца. Хозяин опиума обретает в верхах двора султана. Агент уверен, что данная версия устроит всех. Анвар передал ему пятьдесят золотых. Агент просил не беспокоить его месяца три, пока не уляжется и не прекратится расследование. Анвар уехал в Александрию налаживать торговлю хлопком. Первая партия будет готова не раньше конца марта и то нет полной гарантии.