«Что и говорить — молодцы, — пронеслось у меня в голове, пока я слушал Савву. — Нужно щедро наградить всех участников. Не ошибся в Кореневе — толковый, перспективный офицер. И всё-таки я правильно поступил, отпустив Флэтчера. Его „ход“ оказался элегантным решением. Он не только спас свою шкуру, но и прикрыл нас безупречно правдоподобной легендой, значительно облегчив наше положение в глазах Форин-офиса».

Пора было навестить главу Российского отделения Торгового дома Бломбергов. Я решил явиться к нему, не скрывая своего нового положения — пусть оценит масштаб перемен с первого взгляда.

Впечатление, судя по всему, оказалось ошеломляющим.

Кабинет Михаила Давыдовича не изменился: всё тот же тяжёлый дубовый стол, тёмная кожа кресел и надменный блеск позолоты на рамах. Не изменился и он сам. Увидев меня на пороге, он медленно поднялся из-за стола. Вся его знаменитая выдержка дрогнула на секунду: глаза расширились, губы плотно сжались. Он явно не ожидал такого визита.

— Здравствуйте, Михаил Давыдович! — я произнёс это легко, делая вид, что не замечаю его остолбенения.

— Здравствуйте… э-э… — его голос, обычно бархатный и уверенный, на миг сорвался. Он искал обращение, не зная правил новой игры.

— Генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, Пётр Алексеевич, — представился я чётко, отчеканивая каждое слово, словно обозначая новые рамки общения.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Признаться, визит… весьма неожиданный, — Бломберг с трудом возвращал себе контроль. Он жестом пригласил меня сесть, но сам оставался на ногах, будто я застал его не в кабинете, а на краю пропасти. — Осмелюсь спросить, с чем связан ваш визит?

— Причина, в общем-то, прежняя, Михаил Давыдович, — откинулся я в кресле, приняв непринуждённую позу. — Состояние моих финансов. Некоторые… изменения в структуре активов. И ваша консультация относительно дел вашего собственного предприятия. Возможно, я закрою все счета у вас и переведу их в другой банк.

На его лице промелькнула тень неподдельной тревоги, которую он тут же попытался скрыть за маской деловой озабоченности.

— Чем же мы могли не угодить вашему сиятельству? До сих пор, насколько мне известно, претензий к работе нашего дома не возникало…

— Именно что до сих пор, — мягко, но неумолимо парировал я. — Но об этом позже. Сейчас мне требуется полная и детальная сводка о состоянии моих дел. Всё, что есть.

— Да-да, конечно, ваше сиятельство! — Бломберг вскочил, словно на пружинах. Его растерянность была явной. — Потребуется некоторое время на подготовку бумаг… Ваш визит, должен признать, застал нас врасплох.

— Я понимаю, — кивнул я, наблюдая за его переживаниями его. Затем, не повышая голоса, позвал: — Аслан!

Дверь открылась беззвучно, и в кабинет вошёл мой черкес. Его безразличный, холодный взгляд скользнул по Бломбергу, заставив того невольно отступить на шаг. Аслан нёс небольшой футляр из тёмного ореха. По моему едва уловимому знаку он положил футляр на полированную столешницу между мной и Бломбергом и так же безмолвно удалился.

Михаил Давыдович замер, уставившись на футляр. Сначала в его глазах читалось лишь недоумение, но затем, по мере того как он узнавал форму и отделку, оно сменилось изумлением, а потом и чистой, детской радостью, вспыхнувшей вопреки всей его солидности.

— Неужели это… — начал он, но голос сорвался на полуслове.

Я не стал отвечать, лишь позволил уголку губ приподняться в загадочной полуулыбке, давая ему время на мучительные и сладкие догадки.

Его руки, обычно твёрдые и уверенные, теперь слегка дрожали, когда он потянулся к застёжкам. Осторожно, как священную реликвию, он открыл крышку футляра, обитую изнутри шёлком.

— Боже правый… Она, — прошептал он, и голос его дрогнул от неподдельного волнения. Пальцы, удивительно нежные для такого человека, бережно извлекли куклу — изящную фарфоровую фигурку — и поставили её на сияющую полировку стола.

— Михаил Давыдович, неужели по прошествии стольких лет эти безделушки всё ещё способны так волновать вас? — спросил я, наблюдая, как его строгое лицо смягчилось, превратившись в лицо восхищённого ребёнка.

— Вам, ваше сиятельство, не понять, — отозвался он, не отрывая взгляда от куклы. — Это не безделушки. Это застывшая поэзия, волшебство в фарфоре. Они никогда не перестанут удивлять.

Он погрузился в созерцание, полностью забыв и о моём присутствии, и о делах. Пришлось его вернуть.

— Хм-м… — я слегка кашлянул.

— Ах, тысяча извинений, ваше сиятельство! — он вздрогнул и оторвался от своего нового сокровища, с трудом возвращаясь в роль хозяина банка. В его взгляде замерцала смесь надежды и опаски. — Смею надеяться, эта… красота предназначается мне?

— Разумеется. Зная вашу страсть, не мог не доставить вам это удовольствие. Досталась по случаю. Конфискация имущества у одного… коллекционера. Впрочем, детали не важны. Владейте на здоровье.

— Сколько я вам должен? — тут же поинтересовался он, стараясь закрепить дар юридически.

— Не мне, — покачал я головой. — А в казну. Оценочная стоимость — сто золотых. И, будьте добры, не афишируйте её появление. Слишком много было… заинтересованных сторон, желавших ею завладеть.

— Естественно, ваше сиятельство! Только для личного кабинета. Только для души, — поспешно заверил он, ещё раз погладив фарфоровое плечико. — Не прикажете ли кофе? Или, может, чаю?

— Пожалуй, кофе.

Пока мы неспешно пили ароматный напиток в ожидании бумаг, в воздухе повисла пауза. Бломберг, уже несколько успокоившись, набрался смелости.

— Позвольте, ваше сиятельство, удовлетворить моё профессиональное любопытство… Что побудило вас подумать о переводе столь значительных средств? Мы, кажется, всегда обслуживали ваши счета безупречно.

Время для расслабления прошло. Я поставил фарфоровую чашку на блюдце с тихим, но чётким звоном.

— Потому, Михаил Давыдович, что ваш Петербургский филиал попал в поле зрения некого ведомства. Есть сведения — пока, подчеркну, не доказательства, но очень правдоподобные сведения, — что через его счета осуществляется финансирование определённых… сообществ. Находящихся под пристальным негласным вниманием Третьего отделения.

— Что⁈ — Бломберг буквально выпрямился в кресле, лицо его побелело. — Этого не может быть! Это провокация или чудовищная ошибка! У вас есть… у них есть доказательства?

— Я сказал — сведения, — холодно повторил я. — Но поверьте опыту: если Третье отделение начнёт копать целенаправленно, доказательства найдутся. Вы же прекрасно понимаете, что происходит с капиталами и репутацией дома, когда их владельца берут в разработку по такой статье.

Я внимательно наблюдал за его реакцией. С моей стороны это был блеф чистейшей воды, но блеф, основанный на знании системы и человеческой природы. Страх — отличный катализатор.

— Поэтому, — заключил я, делая вид, что проверяю часы, — я и решил заранее обезопасить свои скромные вклады от возможных… потрясений.

— Поверьте ваше сиятельство это чудовищная ошибка. Я немедленно начну разбирательство и поверьте ничего подобного не может быть.

Решил нагнать жути до конца.

— Михаил Давыдович, — начал я, понизив голос до почти доверительного, но вставив в него жёсткость. — Поверьте человеку, который видел разные бунты. Нет на свете ничего страшнее русского бунта. Французская революция с её декларациями и гильотинами — это учёные дети в песочнице по сравнению с тем, что происходит здесь, когда терпение лопается. Это не политика. Это стихия. Это русский мужик с топором, для которого ваш банк, ваши векселя, ваши европейские манеры — всё это одна сплошная «барская причуда», которую надо выжечь калёным железом. Он снесёт всё. Без разбора. Без плана. Без счёта. И первыми, кого найдут в этих кабинетах и выволокут на мостовую, будете вы. Ваши радикалы и революционеры в пенсне, которых вы сегодня финансируете, в тот же миг растворятся в толпе. А вы останетесь. Вилы и топоры не разбираются в тонкостях портфельных инвестиций. Вы, своими же руками, копаете не просто могилу. Вы роете яму, в которую положат всю империю вместе с вами.