— Сотник, — наконец раздался ровный, холодный голос Лермонтова. — И ты называешь это тактическим перестроением? Медленно. Мало того, что медленно, так ещё и не перестроение, а чёрт знает что. Какая была команда?

— «Противник слева. В две шеренги», — глухо пробормотал сотник.

— А что сделали твои бойцы? — есаул не повышал тона, но каждое слово било наотмашь. — Как стадо баранов повернулись гуртом налево и окончательно запутались. Насчёт баранов я, пожалуй, погорячился. Они куда проворнее слушаются пастуха. Какой из этого следует вывод, сотник?

Сотник и хорунжий стояли, потупившись, их лица пылали от обиды и — что хуже — от полного понимания своей вины.

— Значит так, — отрезал Лермонтов. — Ровно через неделю буду здесь с проверкой. И не дай Бог, хоть что-то будет не так. Вылетите из бригады. Со свистом. Оба. Веселов! — обернулся есаул к подъехавшему командиру второго батальона. — Ты их на должности рекомендовал?

— Никак нет, господин есаул. Присланы по распределению из штаба войска.

— Всё. Свободны. И чтоб помнили, что я сказал.

Когда провинившиеся отошли, Лермонтов тронул коня и поехал рядом с Веселовым в сторону базы.

— Что, Ерёма, сынки чьи-то? — спросил Михаил уже без официальной строгости.

— Попал в точку, Михайло. Сотник — сын того самого войскового старшины, что при штабе окопался.

— Твою мать, — с досадой сплюнул Лермонтов. — Никак без этого не обходится.

— Да он-то, в целом, парень неплохой, — вступился Веселов. — И курсы закончил хорошо. Молод, сноровки нет. Да и сотня у него — сборная солянка, с бору по сосенке. Всего три месяца как вместе. Притрутся.

— Ерёма, нас в рейд могут поднять в любой момент.

— В рейд этой сотне ещё рановато, — озабоченно покачал головой Веселов. — С тремя остальными пойду.

— А если прикажут всей бригадой выступать? Ладно, не будем гадать. Но в следующий раз, Ерёма, спрошу строго с тебя. Не обессудь.

— Какие уж тут обиды, Михаил Юрьевич, — вздохнул Веселов. — Будем гонять, как нас когда-то командир гонял и раком ставил. И слова поперёк не скажешь — сам первый выходил и показывал, как надо.

Он усмехнулся, вспоминая свои первые недели в Пластуновке. — Я по первости утром на карачках подымался. Тело как деревянное. Каждое утро думал уходить из пластунов. А как командир подденет за живое, так от злости и обиды думаю: «Хрен тебе. Веселова голыми руками не возьмёшь». Так и выдюжил. Лермонтов весело засмеялся: — Не поверишь, Ерёма, у меня всё так же было. Один в один. Теперь они смеялись вдвоём.

Михаил, мерно покачиваясь в седле, позволил себе на миг отвлечься от службы. Мысли его были радостными: он вспомнил недавно изданный сборник своих стихов и рассказов. Бабушка, его самый строгий и бесценный критик, собрала все рукописи, копившиеся годами, и на собственные средства выпустила книгу. Последний раздел был посвящён Лейле. Бабушка, обычно скупая на похвалы, была восхищена этими стихами о любви и уверяла, что весь тираж — двести экземпляров — разошёлся за десять дней. Теперь она планировала заказать повторный тираж. Лейла же просто светилась от счастья. Даже его сиятельство, генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, выразил одобрение и предлагал оплатить издание, бабушка вежливо, но твёрдо отказалась: они с Лейлой и так были бесконечно обязаны его доброте, проживая в графском доме. Михаил тихо улыбался, глядя на уходящую вдаль дорогу.

— Эх, завидую я тебе, Михайло, — внезапно прервал тишину тяжёлый вздох Ерёмы. — Скоро отцом станешь.

— Как говаривал командир: «Зависть — черта негодная, с ней борись». Так в чём дело, Ерёма? Женись! — весело отозвался Лермонтов.

Но Веселов не подхватил шутливого тона. Он нахмурился, и лицо его вдруг потемнело. Он замолчал, уставившись в гриву коня.

— Обидел чем, Ерёма? — спросил Михаил, сразу сбавив пыл.

— Да нет… — голос Веселова прозвучал глухо. — Тяжкое вспомнилось. Была у меня зазноба. Уже и к свадьбе всё шло… Да только заболела моя любимая. Лихорадка. Сгорела, будто свеча, за месяц. Сколько лет прошло — не забывается.

Михаил не нашёл, что ответить. Он лишь кивнул, уважая внезапно нахлынувшую на спутника грусть, полную старой, не отпускающей боли. Они ехали дальше молча, под мерный стук копыт.

С утра я, наконец, занялся своими непосредственными делами, как подобает генерал-лейтенанту, начальнику ГРУ. Работал в Гурово, в своём кабинете, за своим столом. Бумаг накопилась целая гора: донесения, сводки, доклады. Читал, делал пометки, отвечал на письма, раздавал указания. Входил в ритм.

Роза получила письмо от отца. По объективным причинам он не смог выехать зимой и теперь планировал приехать в июле. В принципе, его присутствие не было делом срочным — можно было и подождать.

Размеренный ход дня неожиданно нарушил визит начальника первой экспедиции третьего отделения, полковника Германа Ивановича Гессена. Он вошёл чётким, почти парадным шагом.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Разрешите поздравить со столь знаменательными событиями.

— Благодарю, Герман Иванович. Давайте без чинов. Присаживайтесь, — я указал на кресло. — Надеюсь, вы прибыли ко мне не только ради поздравлений?

— Не только, Пётр Алексеевич, — Гессен удобно устроился, но в его осанке читалась собранность. — Хочу ознакомить вас с некоторыми сведениями. Касаются они наших общих «друзей» — недовольных, обиженных господ и вольнодумцев. Пока что они обходятся разговорами и мечтами о светлом будущем, но почва бродит. И есть один деликатный вопрос… касающийся князя Юсупова. А вернее — его дочери, княгини Оболенской.

Он сделал многозначительную паузу.

— Князь Юсупов человек более чем значимый при дворе его величества и, как мне известно, весьма дружен с вашим родственником, графом Васильевым.

Я встретил его взгляд. Игра в намёки могла завести далеко.

— Герман Иванович, давайте не будем водить хороводы. Скажите мне откровенно, что вас беспокоит, а я вам так же откровенно отвечу. Нам предстоит тесное сотрудничество, и я не хочу изначально противопоставлять наши службы. Только совместные действия дадут результат.

— Согласен с вами, Пётр Алексеевич. Готов к сотрудничеству, — кивнул Гессен, и в его тоне появилась деловая резкость. — Салон княгини Оболенской всегда был… необычен. Молодые дарования, стихотворцы, писатели, смешение сословий. Долгое время всё укладывалось в рамки дозволенного, но в последнее время в беседах стали проскальзывать суждения противоправного толка. Особенно выделяется некто Кравцов — близкий знакомый Белинского, бывал и в кружке Петрашевского. А кроме того… помощник британского посла, Майлок Эмерстон, стал очень близким другом княгини. Мы установили факт их связи. Длится она около года. Видимо, урок, преподанный её брату, ей не пошёл впрок.

— Вот как, — промелькнуло у меня в голове. — Близкая связь с дипломатом первого ранга…

— Герман Иванович, её мать, кажется, чистокровная англичанка?

— Так точно, Пётр Алексеевич, — подтвердил Гессен. Он наклонился вперёд. — Буду откровенен, как вы и просили. Я знаю, какое влияние князь Юсупов имеет при дворе. Мне не хотелось бы своим прямым действием стать причиной громкого скандала для его дочери. Генерал Бенкендорф часто ставит вас в пример и подчёркивает ваше умение находить нестандартные решения в щекотливых ситуациях. Потому я и позволил себе обратиться к вам за советом.

— Ситуация действительно неоднозначная, — согласился я, ловя в сознании обрывающуюся мысль. Что-то вертелось в голове, ещё не оформившееся, но сулящее интересный ход. — Герман Иванович, на ваш взгляд: насколько серьёзно княгиня погружена в революционное настроение? И что, по-вашему, лежит в основе её связи с Эмерстоном, помимо, понятного дела, плотских утех?

Гессен на миг задумался.

— Думаю, в случае с вольнодумством — это больше позёрство, дань европейской моде, игра для своей богемной публики. А вот отношения с Эмерстоном… Тут сложно сказать наверняка. Моё впечатление — скорее всего, княгиня просто использует англичанина. Он, как и многие до него, стал очередной жертвой её чар. Умна, красива и, что самое привлекательное для искателей приключений, — очень богата. — Полковник усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.