— Господь с вами, Пётр Алексеевич, какое подстрекательство. — Не на шутку испугался князь. — Да, необдуманные высказывание, вольные рассуждения, не более того.

— Не будем спорить, Борис Николаевич. Я постараюсь что-либо предпринять, но обещать ничего не могу. Единственно что будет самым разумным сейчас, это уехать куда-нибудь за границу. Скажем во Францию. У вас же там имеется поместье?

— Да, есть, но я опасаюсь, что ей не разрешат выезд за границу. — Печально констатировал князь.

— С этим я, наверное, смогу помочь. Мне необходимо переговорить с вашей дочерью.

— Конечно, Пётр Алексеевич. Когда ей ждать вас?

— Завтра к обеду я буду у неё.

— Благодарю вас Пётр Алексеевич. Поверьте я не забуду вашей услуги. — серьёзно заявил князь.

— Полно, Борис Николаевич. Я пока что ничего не сделал, чтобы вы благодарили меня.

Ровно в три пополудни я стоял на пороге особняка княгини Оболенской. Передав свою бурку суровому Аслану, я встретился взглядом со слугой — тот застыл под тяжёлым взглядом моего человека, будто кролик перед удавом. Моё короткое, сухое хмыканье заставило его вздрогнуть и опомниться.

— Простите, ваше сиятельство… Сей-час… Княгиня ожидает вас в малой гостиной. Прошу.

Малая гостиная была залита бледным светом, падавшим из высокого окна. И у этого окна, словно нарисованная серебристым силуэтом стояла она.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — тихо произнёс я.

Констанция Борисовна повернулась. И я едва скрыл лёгкий шок. Это была уже не та немного угловатая, миловидная девушка, которую я помнил. Передо мной была женщина. Очаровательная, с той самой редкой красотой, что не просто привлекает взгляд, а берет в плен. Всё в ней было безупречно и… опасно: гордая, лебединая линия шеи, спокойный, всевидящий взгляд, в котором читалась не девичья робость, а уверенность повелительницы, привыкшей подчинять и покорять. В самой её позе, в манере держать голову сквозила тайная сила, рабская покорность жертв которой не вызывала ни капли удивления.

«Да, — пронеслось в голове с внезапной ясностью, где холодный расчёт смешался с искрой азарта. — Она идеальна. Именно такой алмаз, отточенный светом, способен разрезать чопорное стекло английского общества. Осталось лишь убедить её… что сверкать она должна в моей оправе. Такой смертоносный клинок может быть только в моей руке».

— Здравствуйте, ваше сиятельство. О… Генерал-лейтенант. И княжеский титул в придачу. — Её голос был сладок, как мёд, но в нём чувствовался скрытый сарказм. — Стремительность вашего восхождения заставляет задуматься. Какие же подвиги нужно совершить в наши мирные времена, чтобы удостоиться таких… щедрот?

«Чёрт возьми, она великолепна, — пронеслось у меня в голове с новым приступом восхищения. — Я пришёл сюда диктовать условия, а выгляжу так, будто сам проситель».

— Будем откровенны, княгиня, и оставим светские любезности для салонных сплетен, — начал я, мягко, но неотвратимо возвращая разговор в нужное русло. — Я изучил материалы дела. Основательно. И должен отдать должное офицерам Третьего отделения: работа проделана скрупулёзная. Это не собрание салонных пересудов. Это — документы. Показания. Конкретные факты, имеющие, увы, и свидетелей, и доказательства.

Я сделал небольшую паузу, давая ей осознать суть моих слов.

— Вас лично, разумеется, никто не обвиняет в составлении крамольных речей. Но ваш салон, Констанция Борисовна, стал для них удобной, гостеприимной сценой. Вы предоставляли свою гостиную, вы слушали, вы… создавали атмосферу. В глазах Закона и Державы это называется попустительством. А при систематичности — и соучастием. Не по умыслу, возможно. Но по факту. К сожалению, факты вещь упрямая.

— И что мне… грозит? — Её голос дрогнул, и она невольно сжала платок в ладонях, выдав то самое потрясение, которое пыталась скрыть за гордым спокойствием.

— В лучшем случае, ваше сиятельство, — сказал я, тщательно подбирая слова, — разжалование в сословном гражданстве, конфискация личного имущества и вечное проживание под надзором где-нибудь в провинциальной глуши. В худшем… — Я позволил голосу сорваться в ледяную, безжалостную пропасть. — О худшем думать не советую. Государь не прощает игры с лояльностью.

— Неужели всё… настолько безнадёжно? — Её вопрос прозвучал как выдох, голос стал тонким и натянутым, словно струна.

— Ситуация катастрофична, — отрезал я, уже не смягчая выражений. — Дело ведут не просто усердно. Запахло кровью. Карьерной кровью. Вы понимаете? Для иных чинов в Третьем отделении вы — не подсудимая, вы — трофей. «Раскрыть салон заговорщиков княгини Оболенской, дочери князя Юсупова!» — я медленно выговорил каждое слово, давая ей оценить их чудовищный смысл. — Какой скандал! Какая радость для всех, кто ждёт, когда ваш отец оступится! Ваша судьба для них — лишь ступенька. Очень заманчивая ступенька.

Это был чётко рассчитанный психологический приём: я погружал её в атмосферу безысходности, шаг за шагом лишая надежды. И вот она — долгожданная реакция: внутренний свет в ней погас, поза выражала глубочайшую подавленность. Чувство холодного удовлетворения коснулось меня — сопротивление сломлено. Теперь она была готова слушать.

— Констанция Борисовна, я не касаюсь дел первой экспедиции и моё влияние на неё не распространяется. Лишь дружеское содействие, не более того.

— Значит, это конец… — её шёпот был так тих, что его почти поглотила тишина комнаты. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к узору на ковре, будто она уже читала там строки своего приговора.

— Нет. Выход есть всегда, — возразил я твёрдо. — Вопрос лишь в том, устроит ли он вас.

— И… какой же выбор можете предложить вы? — Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни вызова, ни надменности — только открытая, беззащитная надежда. — Отец успокаивал меня… он говорил, что вы обязательно поможете. Пётр Алексеевич…

Боже правый. Сколько в её голосе было нежности, детской веры и готовности принять любую помощь! В нём звучала такая бездонная жертвенность, что сердце невольно сжималось. Её поза, этот взгляд снизу вверх, ломающая душу непосредственность — всё это было не игрой. Нет, она не играла. Она так жила, так существовала в эту секунду, целиком отдаваясь чувству. Природа одарила её редчайшим и опаснейшим даром — умением манипулировать, быть искренней в своей слабости. И эта искренность разбивала ледяные стены предосторожностей лучше всяких хитростей. Любой мужчина, чувствуя себя её последней опорой, готов был ради этого взгляда совершить подвиг или пойти на преступление.

— Я помогу, Констанция Борисовна, — прозвучал мой голос, куда более тёплый, чем я изначально предполагал. — Но помощь потребует от вас… определённых шагов. Готовы ли вы их обсудить?

— Да, князь, я слушаю вас. — Вздохнула она.

— Констанция Борисовна, — начал я, не сводя с неё холодного, делового взгляда, — прошу отвечать на мои вопросы полно и без утайки. От этого зависит мое понимание ситуации.

— Хорошо… Я постараюсь, — её ответ прозвучал осторожно.

— Насколько глубоки ваши отношения с Майлоком Эмерстоном?

— Князь! — она вспыхнула, и в её глазах мелькнуло настоящее возмущение. — Это дело сугубо личное.

— Констанция Борисовна, — я произнёс это чуть медленнее, давя весом каждого слова, — мой вопрос не праздное любопытство. Он — основа дела. Повторяю: насколько серьёзны ваши отношения с Эмерстоном?

Княгиня отвела взгляд. Легкая краска стыда проступила на её щеках, и ответ прозвучал через силу, будто вырвался против её воли:

— Мы… близки. Уже около года. Но он скоро уезжает. Его срочно отзывают в Англию.

— Он влюблён в вас до безумия, — констатировал я ровным тоном, не оставляя места сомнениям. — И уже предлагал вам руку и сердце. А вы… вы очень деликатно ему отказали. Или, быть может, утешили надеждой, которую не намерены были исполнить.

— Да… — прошептала она, и её глаза расширились от неподдельного изумления. — Но как вы… откуда вам известны такие детали?