— А ты… кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — уже сдержаннее спросил он.

— Тебе лучше этого не знать. Или ты, несчастный, хочешь продолжить беседу в стенах Санжаркале?

При упоминании самой мрачной тюрьмы столицы торговец побледнел.

— Этот господин — ферик-паша, победитель Ибрагим-паши, почётный гость самого Мехмет Саид-паши! Стоит ему узнать о твоём хамстве — и за твою жизнь не дадут и ломаного медяка, — продолжал наседать Семён, почувствовав, что тот дрогнул.

— Уважаемый ферик-паша, поверьте, я не знал кто вы. Если вам понравился этот мальчик я готов уступить его за…

— Пятьдесят золотых, — влез Семён и грозно посмотрел на работорговца, который поперхнулся.

— Да, уважаемый, пятьдесят золотых, — тяжко вздохнул работорговец.

Я быстро расплатился с хозяином и в сопровождении Семёна, который угодливо кланяясь шел впереди. Мурат, вцепившись в мою руку, ни на секунду не отпускал меня, боясь, проснуться в жестокой реальности.

— Мурат, успокойся. Ты свободен, ты в безопасности. Наверное, голоден?

Он молча закивал, глаза его ещё были полны недавнего ужаса. Мы свернули в первую попавшуюся харчевню, где пахло жареным мясом и пряностями. Пока Мурат, Паша и Аслан насыщались, я отошёл с Семёном в сторону. Выяснилось, что ребята устроились неплохо и уже готовили операцию по ликвидации Стартфорда.

— Ещё немного, и можно будет действовать, — коротко доложил Семён.

— Не торопись, — остановил я его. — Всё должно быть сделано чисто и только после моего отъезда. Никаких следов.

В этот момент дверь харчевни с шумом распахнулась. На пороге возник полицейский патруль: офицер с двумя грузными стражниками. Рядом ёжился тощий старик, который, заикаясь от волнения, тыкал в мою сторону костлявым пальцем.

— Вон он! Самозванец! Мои глаза не обманут! — бормотал он.

Офицер, молодой и надменный, с презрительной усмешкой подошёл к нашему столу. Он даже не потрудился представиться.

— Кто ты такой? — прозвучало как обвинение. — Самозванец и мошенник. Я арестовываю тебя. Немедленно встать и следовать за мной!

Семён незаметно отодвинулся в тень, положив руку на рукоять под халатом. Паша и Аслан замерли, их взгляды вопросительно устремились на меня. Мурат, побледнев, инстинктивно шарахнулся за мою спину.

— Я — русский посол, граф Иванов-Васильев, — произнёс я ровно и холодно, глядя офицеру прямо в глаза.

Тот лишь презрительно фыркнул.

— Фирман у тебя есть? Документ, доказывающий, что ты не врешь?

— При мне его нет.

— Тогда хватит болтать! Вставать! — рявкнул он.

Я почувствовал, как за спиной напряглись мои люди. Офицер уловил это движение, и его рука поползла к пистолету.

— Господин офицер, вы совершаете серьёзную ошибку, — сказал Семён, не повышая голоса.

— А ты ещё кто такой, чтобы мне угрожать? — он уже практически выхватил оружие.

Я резким жестом остановил Семёна и сделал едва заметный кивок, отбой бойцам. Ситуацию можно было разрешить силой, но сейчас это только навредило бы делу.

— Ладно, — вздохнул я, вставая. — Всем остальным — немедленно во дворец. Доложите обо всём. Я сам разберусь. Мне, признаться, очень интересно, чем вся эта комедия закончится. — Я повернулся к офицеру и протянул вперёд руки. — Ведите, господин офицер.

Грубые руки стражников впились в мои плечи, железной хваткой скрутили запястья за спиной. Боль, резкая и унизительная, пронзила суставы. Меня вытолкнули на пыльную, выжженную солнцем улицу.

Мои люди, отброшенные в сторону, не стали сопротивляться открыто. Их взгляды, полные немой ярости и обещания расплаты, скользнули по лицам патрульных, прежде чем они растворились в пестрой толпе, словно вода в песке. Не сговариваясь, они устремились прочь.

Меня же, с подлым толчком в спину, поволокли в участок. Так, как я и предполагал с той самой секунды, когда увидел слишком уверенную ухмылку «обманутого» Хуршеда Салима, стоящего на другой стороне улицы.

В кабинете, пропахшем потом, старостью, запахом гвоздики, царил более крупный начальник. Ему почтительно доложили: я — русский мошенник, нагло прикрывающийся именем посла, а уважаемый торговец стал жертвой моего коварства, вынужденный под давлением отдать за бесценок дорогого раба. Ложь лилась гладко, как хорошо отрепетированная пьеса.

На заляпанный чернилами стол с глухим стуком бросили мой кожаный кошель. Завязка развязалась, и оттуда, сверкнув, выкатились несколько монет — около тридцати золотых и пригоршня серебра. Истинное «доказательство» моего преступления.

Начальник, даже не взглянув на меня, лишь коротко и довольно усмехнулся. Его широкая ладонь накрыла кошель, сгребла с грохотом деньги в ящик стола, где они прозвучали глухо и окончательно. Суд окончен.

— В камеру. Ожидать, — бросил он подчиненному, наконец обернувшись к окну, будто за его грязным стеклом было что-то куда более интересное, чем судьба очередного «мошенника». Двери захлопнулись, оставив меня наедине с тишиной, пахнущей мерзким тюремным запахом. Скамьи не было — только грязная, пропахшая сыростью и чужим страхом циновка в углу да вонючее ведро. Пришлось стоять, прислонившись к холодной, шершавой стене, слушая, как за дверью мерно капает вода. Время текло медленно, как патока, отмер ива яя ударами сердца больше часа.

Тишину взорвал далекий, но яростный крик, прорвавшийся сквозь двери и длинный коридор. Потом — грохот, сдавленная брань и топот бегущих ног. Вскоре за моей дверью засуетились, ключ с лязгом и скрежетом вонзился в замок. Дверь распахнул тот же охранник — лицо его было землистым, а руки тряслись так, что он едва мог удержать связку. Он не сказал ни слова, лишь отрывисто махнул рукой: выходи.

Он почти бежал впереди меня по коридору, оборачиваясь и кланяясь, подвел к знакомой двери и, затаив дыхание, постучал с такой робостью, будто боялся разбудить спящего зверя.

В кабинете царила мертвенная тишина. Тот самый дородный начальник и молодой офицер стояли по стойке «смирно», лица их были белы, как мел, а взгляды уставились в одну точку на полу, боясь дрогнуть. Между ними, сияя дорогим шелком и вышивкой, стоял чиновник в богатом одеянии. Увидев меня на пороге, он склонился в таком низком поклоне, что его борода чуть не коснулась пола.

— Ваше сиятельство… — его голос, обычно наверняка бархатный и властный, сейчас звучал надтреснуто и подобострастно. — Нижайше прошу извинения за эту… досадную, непростительную ошибку, допущенную в отношении вашей особы. Эти недалекие служаки, — он с презрением бросил взгляд на офицеров, — осмелились принять вас за какого-то проходимца. Поверьте, я лично во всем разберусь, и виновные понесут самое суровое наказание.

Я дал ему закончить, повисеть в воздухе этой показной, сладкой как шербет, почтительности. Потом медленно обвел взглядом комнату — взглядом холодным, оценивающим, словно рассматривал насекомых.

— Забавно у вас тут все устроено, — начал я тихо, почти задумчиво. Голос звучал ровно, без единой ноты повышения, и от этого каждое слово обретало вес свинцовой печати. — Сначала налет на посольское подворье. Теперь — публичный арест посла, решившего пройтись по улицам вашего славного города. Неужто таков у вас обычай — встречать официальных лиц дружественных держав? Или… — я сделал крошечную паузу, — такое пренебрежение выказываете исключительно русским? Признаться, я разочарован.