— Нет, — тихо, но твердо сказала Констанция. — Именно потому, что он что-то значил, мой ответ — «не сегодня».

Майлок замер, ловя каждое слово, каждый оттенок в ее голосе.

— «Не сегодня»… Это значит, есть надежда на «завтра»?

— Вы говорите о чувстве, которое перевернуло ваш мир. Но жизнь — не чистый лист, на котором можно начать новую главу. Это старый, тяжелый фолиант, где новые строки должны вписываться в уже написанное. Моя история вписана здесь. Вы же предлагаете вырвать страницы. Я не могу. Не сейчас.

Майлок, будто ухватившись за соломинку, с трудом выговорил:

— «Не сейчас»… Но это же не «никогда»? Есть шанс?

Констанция вновь отвела взгляд к метели за окном.

— Я не гадалка. Ваше чувство, каким бы пылким оно ни было, родилось в бальной круговерти. Переживет ли оно разлуку и время? Выдержит ли оно груз моей реальности, если вам однажды придется его нести? Я не верю в скорые решения, Майлок. Я верю в то, что проверено. В прочность. И я не хочу быть женой помощника посла.

— Испытайте меня! — воскликнул Майлок, в глазах его вспыхнул огонь. — Что я должен сделать? Что доказать?

— Доказать вы должны не мне, а себе, — покачала головой Констанция. — Вернетесь в Лондон. Займетесь своей жизнью, карьерой. Оглядитесь вокруг. И если через год, через два этот луч вашей правды не рассеется в лондонском тумане, если вы все еще будете помнить… тогда напишите мне. Одно письмо. Одно честное письмо о том, что вы увидели и поняли за это время.

— И вы ответите? — с мучительной надеждой выдохнул он.

— Я прочту, — сделала она паузу, обдумывая слова. — И, возможно, тогда мой ответ будет иным. Возможно, к тому времени я пойму, смогу ли я дышать воздухом вашего города и пить чай с молоком, — она слегка сморщила носик. — Это не обещание, Майлок. Это… гипотетическая возможность. Призрачный шанс.

Майлок выпрямился. Отчаяние в его глазах сменилось решимостью.

— Это больше, чем я смел надеяться минуту назад. Гипотетическая возможность — это уже математика. А в математике есть переменные, которые можно вычислить. Я займусь этими вычислениями. Я напишу. И буду писать, пока во мне есть хоть искра надежды.

— Не клянитесь. Просто… живите. И дайте жить мне. А там… увидим. А теперь — прощайте. И счастливого пути, Майлок.

— Это не «прощайте», — твердо сказал он, делая прощальный поклон. — Это «до свидания». До письма, Констанция.

Дверь тихо закрылась за ним.

Констанция долго смотрела на массивные дубовые панели, будто ожидая, что они снова откроются. Затем медленно подошла к окну. Метель не утихала, завешивая мир белой пеленой. Но в ее задумчивом взгляде была уже не только грусть. Было сложное сплетение облегчения, тревоги и того самого призрачного шанса, который она только что подарила в бушующую ночь этому настойчивому англичанину. Она спросила у своего сердца, любит ли его. И сердце, улыбаясь какой-то своей, глубоко спрятанной тайне, ответило: «Нет».

Дверь приоткрылась бесшумно, и в гостиную, шурша крахмальной юбкой, скользнула служанка.

— Ваше сиятельство, батюшка ваш изволили прибыть. Спрашивают вас.

Констанция вздрогнула, словно возвращаясь из далёких странствий. Последние отголоски недавнего разговора ещё витали в воздухе, но она решительным движением сгладила складки на платье и поправила прядь волос. Пора вновь быть княгиней Оболенской, а не вольнодумной Костой.

— Здравствуй, дитя моё, — князь Юсупов, пропахший фервральским морозом, широко раскрыл объятия. Обнял тепло, по-отечески. — Соскучился по тебе да по внучатам. Как поживаешь? Не закружили тебя совсем эти балы и твой салон вольномыслящих?

— Я держусь, папа, — улыбнулась Констанция.

— Держишься, держишься… А в городе меж тем только и разговоров, что о салоне княгини Оболенской. И, прости за прямоту, о твоей… связи с тем англичанином, посланником. Фамилию его всё забываю…

— Мейлок Эмерстон, — чётко выговорила Констанция, и в голосе её прозвучала лёгкая досада. — Он только что был здесь. Его отзывают. Предлагал мне руку и сердце.

Князь пристально взглянул на дочь. — И что же ты ответила, Коста?

— Я отказала.

— Странно. Мне сказывали, ты к нему не на шутку расположена.

— Расположена, папа. Но расположение — не повод рушить свою жизнь. Я здесь, а он — там. Всё просто.

Князь одобрительно кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Ты умница. Сама разберёшься. А теперь слушай хорошую новость: государь император даровал Константину прощение! Ему разрешено вернуться, и он уже хорунжий, награждён Анной четвёртой степени! Сотней командует!

Радость, вспыхнувшая в груди Констанции, была столь жгучей, что она не удержалась:

— Он скоро приедет?

— Увы, нет, — князь достал потёртый конверт. — Служба. Но он цел и не опозорил имя — слава Богу.

Констанция схватила письмо. Сначала она искала в строках знакомые шутки, любимые словечки, ту особую теплоту… Но не находила. Вместо них — чёткие, выверенные фразы, как строевой шаг. Легкая тревога шевельнулась под сердцем.

— Папа… Это его почерк, но как будто не он писал.

— Это он, Коста, — голос князя дрогнул. — Нашего мальчика больше нет, есть мужчина. Юношеский максимализм, открытость… Всё это выжигает первый же бой, когда сходишься с врагом грудь в грудь с клинком в руке. Доброту там прячешь глубоко, иначе не выстоять. Наш мальчик стал офицером. И это письмо — тому доказательство.

Князь надолго замолчал, погрузившись в тяжкие думы.

— Скажите, папа… Это правда, что граф Иванов-Васильев впал в немилость? — тихо, почти шёпотом спросила Констанция. — Говорят, государь страшно гневается на него за гибель нашей миссии в Порте. Отстранил от службы и содержит под строгим домашним арестом.

— С каких это пор ты, Коста, стала интересоваться дворцовыми немилостями? — с лёгким удивлением и настороженностью взглянул на неё князь.

— Об этом только и говорят в свете. Шепчутся, что граф позволил себе дерзить императору, бросил на стол государю рапорт об отставке…

— И как же судят об этом в твоём кругу? — спросил князь, и в его голосе прозвучал деловой, изучающий интерес.

— Большинство, разумеется, одобряют волю императора, — с лёгким вызовом ответила Констанция. — Считают, что он дал понять этому выскочке, кто он таков и каково его настоящее место.

Князь пристально смотрел на дочь и лицо его стало суровым.

— Мне кажется, дитя моё, тебе не следует поощрять такие разговоры в своём салоне. Более того, старайся вовсе обходить эти темы стороной. Констанция, такими вещами не шутят, это всегда заканчивается большими неприятностями. Прошу тебя, помни об этом. И пусть пример твоего брата послужит тебе уроком. Одно его неосмотрительное знакомство едва не сломало ему жизнь.

— Я поняла вас, папа, — тихо, но с заметным напряжением ответила Констанция.

— Запомни раз и навсегда, Констанция: графа Иванова-Васильева опалой не возьмёшь. Он — скала. Иметь его другом — благо, нажить врагом — погибель. Поверь мне, я многое повидал, уверен: государь его вернёт. Людей такого ума и такой силы воли в империи — единицы.

Но выслушай главное, — князь понизил голос до шёпота. — Сети Третьего отделения раскинуты повсюду. За милой улыбкой светского юноши может скрываться агент Бенкендорфа. А наш граф — вторая тень после самого шефа жандармов. Его истинная должность — тайна, его власть — призрак. Я боюсь его неизвестности. Коста, ради всего святого, держись от него в стороне. И продолжай хранить свою тайну: кто отец твоих детей — не должно стать известно никому. В этом сейчас твоё спокойствие и их безопасность.

— Папа, неужели всё так серьёзно? Вы не придаёте его фигуре слишком большого значения? — сомнение прозвучало в голосе Констанции.

Князь усмехнулся, но в глазах его не было веселья.

— Значение? Коста, за три месяца в Константинополе он сделал больше, чем все наши дипломаты за предыдущие десять лет. Он вдохнул жизнь там, где мы уже поставили крест. Гибель миссии… Да, трагедия. Но это была ответная вспышка на его триумф. И именно поэтому его опала не укладывается ни в какую логику. Умные головы в Петербурге только разводят руки, пытаясь разгадать эту придворную шараду.