Ой, да ладно, Александра Викторовна, о ком это вы так высокопарно? Саша с Ветром трахались там, как дикие кролики. На третий день знакомства. После того как удирали от ментов по жуткой Шкапе и бешено лапали друг друга в пустой электричке. Вот это был адреналин!

Вспышка, жгучий флеш: мы идем, обнявшись, от Броньки по пустынной улице, поднимаемся, по лестнице, Ветер раздевает меня прямо в прихожей…

- Ма-а-ать! – Лика дернула за рукав. – Зеленый. Не спи, замерзнешь.

Тряхнув головой, чтобы отогнать видение, я послушно шагнула на «зебру».

Перейдя Лиговку, мы зашли в «Дю Норд». Точнее, в «Du Nord 1834 кондитерская» - если уж строго. За десять лет ничего не изменилось, островок стабильности радовал как доброе предзнаменование. Мой обожаемый ар-нуво во всей красе. Я не любила, когда этот стиль называли модерном или, упаси боже, югендштилем.

Несмотря на ранний час субботы, все столики оказались заняты. Ну да, центр, лето, вокзал. Лика вздохнула разочарованно, но тут одна пара пошла на выход, и мы быстренько устроились в углу.

- Доброе утро. Желаете завтрак? – Девочка лет двадцати положила перед нами меню.

- А пирожные? – удивилась Лика, не обнаружив их там.

- Десерты по куар-коду. – Официантка показала на тейбл-тент. – Или с витрины можно выбрать.

Чертова камера никак не хотела ловить бликующий куар.

- Я слишком стар для этого дерьма*, - проворчала я, имея в виду то ли смартфон, который давно пора было поменять, то ли себя.

Девочка шутку не поняла. Вытаращила глаза и раздула ноздри.

Ну еще бы! Когда этот фильм вышел, киса, твоя мама ходила в детсад.

Я почувствовала себя бесконечно старой. Видевшей пресловутых динозавров на Невском.

Я стар… я очень стар… я суперстар!**

- Можете пойти со мной и показать, - процедила она сквозь стиснутые зубы.

Лика протянула мне свой телефон, но я отмахнулась и пошла за официанткой. Исключительно из вредности. Ткнула пальцем в черничный эклер за стеклом.

- И кофе. Большой двойной.

- Какой?

Все ясно с тобой, сопля.

- Двойной дабл, - пояснила точно так же, сквозь зубы. – Черный.

Словно щелкнуло что-то внутри. Словно нажала на кнопку, и начала раскручиваться звенящая золотая спираль.

Большой… двойной… За пятьдесят четыре копейки. И песочная полосочка, разумеется. С повидлом.

- Санька, пойдем в «Сайгон»? Кофе пить?

- Поль, у меня денег нет.

- У меня рубль есть. Возьмем большой двойной. На двоих. Без молока.

Ну да, именно так, потому что один большой двойной дешевле двух маленьких двойных на целых две копейки, а маленький простой за четырнадцать копеек – невкусно и неприлично, его никто не пьет.

- Мать, что с тобой? – насторожилась Лика, когда я вернулась за стол.

- Ничего, Волк, - улыбнулась я. – Ничего. Все в порядке.

-------------------

*(англ.) «I'm too old for this shit» - известная фраза из фильма Р. Доннера «Смертельное оружие» (1987)

**фраза из известного советского анекдота о Л. И. Брежневе

Лика

Смотрю на маму и понимаю: что-то случилось в тот момент, когда она пошла за официанткой выбирать пирожное. Ткнула пальцем в витрину, что-то сказала. Девушка вскинула брови, переспросила, мама, прищурившись, ответила.

Вообще девка, конечно, противная, так и хочется втащить в лобешник под косой челкой. Бывают же люди: вроде ничего не сказали, но такую рожу состроили, так сынтонировали, что руки чешутся наподдать.

На мой вопрос мама отвечает с улыбкой, что все в порядке.

Может, и в порядке, конечно, но… она какая-то другая, я чувствую. Что-то изменилось в одну секунду.

И вдруг до меня доходит. Только что мы с ней были одинаково чужими в этом надменном, холодном мире, во вселенной по имени Петербург. Туристки, приехавшие на пару дней. И вот внезапно она уже его хозяйка. Королева. Я не смогла бы объяснить, откуда появилось это ощущение, но не сомневаюсь, что оно верное.

- Что ты ей сказала? – спрашиваю, когда перед нами появляется завтрак.

Завтрак – это отдельная песня! У меня «Норвегия»: драники с копченым лососем и творожным кремом, пшенная каша с тыквой и ром-баба, которую я собираюсь забрать с собой. Вместо нее – персиковый чизкейк. Как же день рождения без пирожного на завтрак?! Мама выбрала «Австрию»: скрембл с сосисками и бриошь с куриным паштетом.

- Попросила большой двойной кофе. Она не поняла.

- Это как?

Улыбается снисходительно. Элегантно отрезает кусочек сосиски, жует сосредоточенно. И только после этого декламирует с загадочной эпичностью и поволокой в глазах:

- Холодной питерской весной Ты шел по улице сквозной. Промок, продрог, зашел в «Сайгон» И взял себе очередной Маленький двойной...*

- И что это? – начинаю немного сердиться, потому что все равно не понимаю. Потому что это тоже из другого мира. Не просто какой-то кофе. Что-то другое. Не для чужих.

- Это песня. А большой двойной – это два маленьких двойных в одну чашку. Итого четыре порции кофе на две порции воды. На самом деле это маркер. «Свой – чужой» Питера моей молодости.

Ясно. Так я и думала! Ее пробило. Ну что ж… наверно, к лучшему. Пусть отвлечется от настоящего. А заодно отвлечет и меня.

- «Сайгон» - это какой-то ресторан? Что-то слышала, но…

- Кафе при ресторане «Москва». Было когда-то. Тусовка системы.

- Системы?

Мне правда интересно, но это что-то настолько далекое... Как стиляги на Тверской, о которых с придыханием рассказывал дед.

- Андеграунд. Поэты, музыканты, художники. Всякая богема. Закрылся, когда мне было пятнадцать. Мы с подружкой туда ходили пить кофе. Но больше на людей поглазеть. Я была такая домашняя девочка, а она… как бабуля говорила, оторви и брось. Но мы дружили. Вот она как раз знала всех. И мне показывала.

- И что с ней стало? – Я наматываю на вилку длинную узкую полоску рыбы, обмакиваю в творожный крем. - Потом?

- Не знаю. – Мама пожимает плечами. – Мы перестали общаться, когда я уехала. Не ссорились, просто как-то… само собой сошло на нет. Да и отцу твоему она не нравилась.

М-да, походу, полностью отвлечься не получится. Слишком тесно все связано. Но, по крайней мере, упоминает о нем спокойно. Не рыдает, не матерится.

- Ма, прости за нескромный вопрос. А если отец вдруг поймет, что облажался, и попросится обратно? Ты смогла бы его простить?

- Простить? Помириться? – усмехается холодно. – Нет. Умер Максим – и хуй с ним.

Не матерится, да? Правда?

Вообще к мату я отношусь нейтрально. Не фанатка этого пласта лексики, но и не противница. И сама могу загнуть крепко, но считаю, что все должно быть к месту и в меру. Просто большинство женщин матом ругаться не умеют. Звучит пошло и хабалисто. А вот у мамы получается как-то… изящно. Возможно, на контрасте с интеллигентной внешностью?

- Подобные перлы в устах искусствовэда напоминают тот самый анекдот. Про прачечную и министерство культуры.

- Ну потому что из песни слова не выкинешь, - говорит она спокойно. – Уж лучше так, чем «млять» или «пофуй». А более приличные варианты не соответствуют эмоциональному фону.

Ну да, маменька та еще язва. Когда другие орут, она жалит со спокойной улыбкой. Я так не умею. Если пытаюсь скрыть злость, все равно переливается через край.

В мои школьные годы у нас все было сложно. Разумеется, мне казалось, что родители не понимают, ограничивают свободу и вообще мешают жить. Мама не читала нотаций, как отец, не пугала «подолом», как бабушка. Иногда мне казалось, будто ей просто наплевать, что со мной – есть и будет. Даже когда в десятом классе я выключила телефон и пришла домой в третьем часу ночи, отец орал, а она оставалась спокойной, как Снежная королева.

«Мы очень переживали, Лика», - это было сказано таким ледяным тоном, что захотелось визжать и топать ногами. Лишь бы расколоть этот лед. Чтобы она показала, способна ли вообще переживать.