Фу-у-у!!!

Ну и плевать! Потому что они и правда сами собой поджимаются, сгребают простыню. Как кошачьи когти. Но у меня не как в романах. Да-да, это другое!

- Данька, я правда рада.

Тихо, шепотом. Но он слышит. Вытаскивает меня из-под мышки, целует, облизывает.

- Ну раз уж я хаски! А ты волк. Представляешь, какие у нас дети будут? Волкособы!

Словно кипятком окатывает.

- А у нас будут дети? – уточняю осторожно.

В тот раз миллион резинок истрахали, а тут и не вспомнили. Хорошо, что я не перестала таблетки принимать. Но с удивлением понимаю вдруг, что сама мысль не пугает. Даже интересно. И правда… волкособы.

- Ну мало ли. – Данила беззаботно пожимает плечами. – Он секса иногда бывают дети.

- Вот это открытие! - Снова впиваюсь когтями, теперь в ягодицу. И обнаруживаю, что за окном посветлело.

Ночь куда-то делась. Время снова сошло с ума.

Александра

Я куда-то провалилась и даже не могла вспомнить, о чем в этот момент думала. Наверно, о Лике. Или об Олеге? Или… о Ветре?

Художник смотрел на меня с недоумением.

- Сколько работ вы хотите выставить? – спохватилась я.

Он изумленно захлопал глазами.

- Мы же договаривались на десять. Если возьмете.

Правда, что ли? Я вообще не помнила, о чем мы договаривались. Разговор этот затерялся в прошлой жизни.

- Простите, Николай Михайлович, у меня была очень сложная неделя. Странно, что я свое имя еще помню.

- Ничего, бывает, - ответил он корректно. – Будем отмечать?

Я снова обошла мастерскую, ставя галочки в списке и недоумевая, зачем это делаю.

Обычно я брала либо то, что гарантированно будут покупать, либо то, что нравилось самой. Постоянная экспозиция как раз и состояла из тех картин, которые чем-то зацепили меня лично, а вкус мой был ну совсем не коммерческий. Я старательно разделяла свои собственные предпочтения и продажи. Но часто получалось так, что, повисев несколько месяцев или даже лет, эти работы все же уходили. А то, что я приехала оценить, было никаким. Гладеньким, аккуратным и абсолютно пустым. Ни одна картина мне не понравилась, а с продажной точки зрения эта выставка должна была стать полным провалом.

Я никогда не стеснялась сказать об этом в лоб. Конечно, любую дрянь можно продать, если убедить потребителя, что это не говно, а конфетка. Что его жизнь без этой конфетки будет считаться неудавшейся. Что все приличные люди уже купили эту конфетку и съели. Можно – но слишком хлопотно и дорого. Я могла позволить себе этого не делать.

Тогда почему сейчас вела себя так, словно мне все равно? Не купят? Ну и хрен с ними.

Какой такой хрен, Саша? Ты с этого живешь – с процента от продаж. Не только с этого, конечно, но в том числе.

Я понимала, что пожалею об этом раньше, чем вернусь в галерею, но все-таки отметила десять картин и забила их в рыбу договора на планшете. И подумала, что лучше бы Левушка поехал со мной.

- Я дура, - сказала я ему. – Я взяла на малую персоналку картины, которые никто не купит. Либо мы должны порвать жопу на британский флаг только для того, чтобы отбить аренду. То есть в нолик.

- Подписала договор? – спросил Левушка, покусывая кончик ручки.

- Нет. У него не было принтера, чтобы распечатать.

- Ну и успокойся. Напишешь ему письмо, что галерея вынуждена отказаться от проведения выставки в связи с ограничениями, наложенными федеральным законом о рекламе.

- Какими ограничениями? – не поняла я.

- Неважно. Мы ведь должны по договору обеспечить информационную поддержку? Должны. А РКН не дает добро.

- Почему?

- Саша, проснись уже. Нипочему. Я просто подсказываю тебе вариант, как элегантно слиться, не повредив репутации. Закон составлен так, что в нем сам черт ногу сломит. На него можно валить все. Как на мертвого.

- Спасибо, Левушка! – Я обняла его. – Что бы я без вас делала?

- Потупила бы немного и включила голову обратно. Ничего удивительного. Ты и так держишься как боец. Когда Валя умерла, я полгода был не в себе. Встану посреди комнаты и смотрю в пустоту. И не знаю, что делать. Потом потихонечку начал отмерзать. И ты отмерзнешь. Поезжай-ка домой, Сашенька. Отдохни хорошенько в выходные. Может, тебе куда-нибудь прокатиться, проветриться?

Ровно неделю назад мы с Ликой отмечали мой юбилей, а потом вдруг неожиданно сорвались в Питер. Неужели прошла всего неделя? Я никак не могла в это поверить. Снова куда-то ехать? Одной, без цели – просто сменить обстановку?

Может, и стоило бы, но я понимала, что расслабиться все равно не получится. Из-за Лики. Куда бы ни уехала, буду переживать. Да, взрослая, да, у нее своя жизнь, но…

Может, потому, что Данила – сын Ветра?

Интересно, он уже приехал? Будет ли она злиться на меня за то, что дала адрес? Или поблагодарит? И ведь не позвонишь, не спросишь.

Я брела нога за ногу по Ермолаевскому, по Вспольному, которые всегда казались мне такими уютными. Но сейчас все было не так. Как будто очутилась в чужом, незнакомом городе. Да, за четверть века я успела его узнать, но он так и остался для меня чужим. Вернувшись из Питера, я поняла это с особой отчетливостью.

Дома приготовила что-то на скорую руку из заморозок, устроилась с тарелкой перед телевизором, но не понимала, ни что ем, ни что смотрю.

Около десяти, когда уже хотела лечь спать, телефон пискнул, и я схватила его, как вратарь хватает мяч в серии пенальти.

Лика?

Нет… Андрей.

«Извини, Саша. Ничего не слышно о наших?»

Я поморщилась с досадой.

Ветер, а ты, оказывается, папа-курица? Что ж ты сыночке маячок не поставил? Следил бы за ним через gps.

«По-твоему, я держу свечку? Мы, вроде, договорились, что дальше в их дела не лезем?»

«Да. Но он мне написал еще днем, что прилетел, и тишина».

«А что он должен был еще написать? Ветер, уймись. Если никто из них не попросил помощи, чтобы спрятать труп, значит, все в порядке. Я иду спать. Что и тебе советую».

«Спокойной ночи, Саша».

«Спокойной».

Я уже хотела отложить телефон, но прилетело новое сообщение:

«Как ты вообще? Сама?»

Черт, да отстань ты уже! Какое тебе дело?

Хотела ответить как-нибудь резко, но вдруг словно лопнула внутри туго натянутая струна. Полились слезы. Смахивая их тыльной стороной ладони, я написала, не попадая в буквы:

«Не знаю, Андрюш. Между небом и землей».

«Я так и подумал, еще тогда».

«Ничего, как-нибудь справлюсь».

«Конечно, справишься. Ты сильная».

Когда говорят «ты сильная», так хочется стать ненадолго слабой. Чтобы пожалели и взяли на ручки.

«Но если вдруг захочется поплакать, ты знаешь, где меня найти».

Поплакать? Ты что, видишь через интернет?

«Спасибо, Андрюш».

«Да не за что. Пока!»

«Пока».

Я так и уснула на диване. Утром ломило затекшую на неудобной подушке шею, но все равно хотелось улыбаться. Что снилось, так и не вспомнила, но точно что-то хорошее.

Лика

- Когда, говоришь, у тебя поезд?

Данила лениво тянется за телефоном, а я ворчу что-то недовольное: не хочется отпускать его даже на пару секунд. Вот так бы лежать, прижавшись тесно, лежать…

- В воскресенье. Без четверти двенадцать. Двадцать три сорок пять.

- А вагон какой?

- Пятый. Седьмое место.

- Во, есть в пятом. Восемнадцатое. Беру. Может, даже удастся поменяться, чтобы вместе. Но если нет, ничего. Всего-то ночь.

- Тебе в понедельник на работу?

- Нет. – Он оплачивает билет и кладет телефон на тумбочку. – Отпуск с понедельника. Месяц. Вообще-то по графику в августе, но я с боем выбил вотпрямщас.

- А если бы ты приехал, а я сказала: иди лесом, Данила, обратно на болота?

- Ну тогда отпуск пригодился бы, чтобы зализать раны. Да нет, Лика. Я же сказал вчера. Я задал вопрос, ты ответила. Иначе и не поехал бы.