Максим, не в силах больше выносить давящую тишину, резко развернулся и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Ему отчаянно нужно было побыть одному, вдохнуть воздух, который не был бы отравлен грядущим приговором. Бремя выбора, возложенное на них, оказалось для него неподъёмным.

Анэн осталась с отцом. Она смотрела на его профиль, освещённый тусклым светом лампы, и в её душе боролись дочерняя любовь и холодный ужас от осознания их миссии.

— Ты уверен, что это единственный путь? — её голос прозвучал тише обычного, почти ребячески беззащитно.

— Нет, — честно признался Джек, не глядя на неё. Его взгляд был устремлён в пустоту. — Я не всевидящий бог. Я не могу быть уверен. Но я уверен в другом — что бездействие, наблюдение со стороны гарантированно приведёт к катастрофе. Иногда… — он сжал кулак на столе, — правильный выбор — это не тот, что легче всего сделать. А тот, что не даёт тебе спать по ночам.

Он повернулся и положил руку на плечо дочери. Его прикосновение было твёрдым, но в нём читалась вся тяжесть, которую он нёс.

— Я не хочу этого, Анэн, — прошептал он. — Поверь мне. Но наш долг… он не перед одной жизнью. Он перед миллиардами. Перед теми, кто может никогда не появиться на свет, не сделать вдох, не узнать радости, если история свернёт в эту чёрную бездну. Мы стоим на страже не прошлого, а будущего.

Анэн кивнула, сглатывая комок в горле. Она понимала это. Разумом она принимала эту жестокую логику. Но её сердце, молодое и чуткое, сжималось от острой, пронзительной жалости к Кларити.

Та не была злодеем, не стремилась уничтожить миры. Она была жертвой — системы, обстоятельств, предательства. И теперь им, таким же жертвам в своём роде, предстояло стать её палачами. Во имя «высшего блага». Во имя абстрактных миллиардов против одной живой, дышащей девушки.

Мысль была настолько отвратительной, что у неё свело желудок. Они должны были совершить зло, чтобы предотвратить большее зло. И от этого осознания в комнате становилось нечем дышать.

Ночью, когда укрытие погрузилось в тревожный сон, Джек Талэо в одиночестве провёл последние приготовления. При свете одной-единственной лампы он с холодной точностью настраивал сложные временные якоря — устройства, которые должны были удержать точку возврата, не дать им затеряться в бушующем теперь потоке истории. Он перебирал свитки с заклинаниями сдерживания, мысленно повторяя жесты и интонации. Каждое движение было выверено, лишено суеты.

Он отчаянно надеялся, что не придётся их использовать. Глубоко в душе теплилась искра той же надежды, что горела в Максиме — надежды на то, что в Кларити ещё осталось что-то от той юной, пытливой девушки, что когда-то с упоением читала книги в стерильных залах Академии, чей ум стремился к созиданию, а не к разрушению.

Но затем его взгляд снова и снова возвращался к окну, где над силуэтами Лилилграда всё ещё висело зловещее, отсвечивающее багрянцем зарево. Оно было немым укором его надеждам.

Ад, в который её бросили, не мог не оставить шрамов. А абсолютная власть, которую она обрела здесь, — власть бросать вызов целым мирам с высоты своего дирижабля — была самым опасным наркотиком. Меняла ли она людей? Да. Ломала и перекраивала, выжигая из них мягкость и оставляя лишь стальную решимость.

Завтра они отправятся на поиски. Не как послы, а как парламентёры, несущие ультиматум. Они предложат сделку. Самую важную сделку в истории, о которой никто и никогда не узнает. От неё зависела судьба не города, не империи, а самого времени.

А если сделка не состоится… Если она взглянет на них своими новыми, закалёнными в боях глазами и скажет «нет»…

Джек с силой сжал в ладони холодный металл временного амулета. Боль от впившихся в кожу граней была чёткой и ясной, как грядущий приговор.

Они перешли Рубикон. Сомнения, споры, угрызения совести — всё это осталось позади, на том берегу. Теперь их дорога была прямой и узкой, как лезвие. И оставалось лишь ждать, куда она приведёт — к тихому спасению будущего или к громкой, кровавой развязке в настоящем, которое уже никогда не станет прежним.

Мы сидели с Джеймсом в его кабинете, и тишина, что висела в воздухе, была обманчивой — густой, тяжёлой, как смола. Она не была мирной. В ней звенело напряжение, будто перед грозой.

Он, откинувшись в своем кресле, с мрачным видом разбирал и чистил свой самострел. Металлические части с глухим стуком ложились на грубую ткань, разложенную на столе.

Я, в свою очередь, в сотый раз перебирала чертежи нового эмиттера, но мысли витали где-то далеко, и линии на бумаге расплывались перед глазами.

После всего, что случилось во время последней вылазки, Джеймс наотрез отказывался отпускать меня от себя дальше, чем на вытянутую руку. Мы бы так и сидели в нашем зелёном раю, в оранжерее, запертые, как в золотой клетке, если бы не пришла та самая срочная весть: наши люди достали-таки образец нового оружия верхних, и его нужно было срочно забрать, пока не началась облава.

Я сама предложила пойти с ним в кабинет — место знакомое, но не такое уязвимое, как мастерская с её стеклянными стенами.

Джеймс, поморщившись, в итоге согласился, но твёрдо поставил условие, глядя мне прямо в глаза:

— Получили оружие — и сразу же назад, под защиту. Никаких задержек. Ясно?

Мне только оставалось согласиться, и пообещать, что задержек не будет, по крайне мере с моей стороны.

Вот только тот, кто должен был его доставить, опаздывал. Уже почти полчаса. И с каждой минутой тишина в кабинете становилась все гуще, а взгляд Джеймса — все мрачнее.

Он ни слова не говорил, но я чувствовала его растущее беспокойство, оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом оружейной смазки и старой бумаги.

За окном бушевала привычная, шумная жизнь Поднебесья. Ничто, казалось, не предвещало беды. Ни один шпион, ни один наш человек не подал сигнала тревоги. Всё было… слишком мирно. Слишком спокойно. И только Джеймс, с его вечной подозрительностью ко всему на свете, не унимался.

— Что-то не так, — отложив промасленную тряпку, он посмотрел на меня. — Слишком тихо. Полчаса — и ни слуху ни духу. Ко мне не опаздывают. Никогда.

И тут я сама почувствовала это кожей — внезапное сжатие воздуха, ту самую звенящую пустоту, что всегда возникает за мгновение до удара. Сердце ушло в пятки.

— Они идут, — выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал чужим. — Они уже здесь, Джеймс. Я это чувствую.

Мы переглянулись. Мысль о бегстве мелькнула и тут же рассыпалась в прах. Бежать? Куда? Они уже здесь, я была в этом уверена. Прятаться? Слишком поздно.

Я лихорадочно окинула взглядом кабинет, выискивая хоть какую-то лазейку, хоть малейшую возможность отступления, но ничего не находила. В этот момент его рука легла поверх моей, крепко сжала пальцы, заставив поднять на него взгляд.

Джеймс медленно кивнул, и в его глазах не осталось ни ярости, ни привычного безумия — лишь холодная, пустая решимость, отточенная, как лезвие бритвы.

— Значит, встретим их здесь, — сказал он просто. — Другого выхода нет. Здесь, по крайней мере, наша территория.

Он не сказал ни слова. Просто резко, с глухим скрежетом, отодвинул тяжелый стол, расчищая перед нами пространство. Пыльные свитки и чертежи съехали на пол. В его движениях не было ни капли суеты — только холодная, отточенная практикой целесообразность.

Я молча встала рядом, спиной к его спине, как он когда-то учил меня для боя в тесном помещении. Лопатками я чувствовала напряжение его мышц сквозь толстую ткань куртки.

Мои пальцы сжали рукоять жезла-дезинтегратора. Пластик и металл, которые я сама собирала по винтикам, были на удивление теплыми, почти живыми на ощупь. Мое первое настоящее творение в этом жестоком мире. И, как выходило, возможно, последнее.

— Боишься? — его голос прозвучал у меня за спиной ровно, почти обыденно.

Таким спокойным, каким бывает лесное озеро в полный штиль. Но я уже научилась читать тишину между его словами. Под этой гладью клубилась и бушевала настоящая буря, готовая в любую секунду вырваться наружу.