Дарис ахнул — не столько от боли, сколько от шока и оскорблённого достоинства, инстинктивно схватившись за рану. Это была сущая ерунда, царапина.

Но в тот момент она значила всё. Она была его ответом на все высокомерные слова о порядке, силе и предрешённом исходе. Это была кровь, которую пролил тот, кого он считал грязью.

Джеймс, не меняя своей чуть сгорбленной, напряжённой позы, с привычным, отлаженным лязгом перезарядил оружие. Дымка от выстрела медленно поднималась к потолку.

— Видишь? — его голос был на удивление спокоен и оттого ещё страшнее. — Ты уже забыл, как держать оружие по-настоящему. Стал мягким, брат. Забыл наш закон: кто быстрее, тот и прав. А ты… ты теперь только и умеешь, что отдавать приказы из-за чужих спин. А ведь успело пройти так мало времени! Вот что делает верхний город с такими, как мы. Мы здесь погибаем. И ты погибнешь. От моей руки.

Дарис молчал, не вылезая из своего прикрытия. И этим надо было пользоваться. Это понимала даже я.

— Уходим! — рявкнул Джеймс, не отводя ствола от того места, где прятался Дарис. Голос его был хриплым, но твёрдым, как сталь.

На этот раз я не сопротивлялась, не вырывалась. Всё, что произошло — этот взрыв, эта дуэль, эта царапина на руке «цивилизованного» человека — перевернуло всё с ног на голову.

Меня резко рванули вперёд, через груду обломков и зияющую дыру в стене, в густое, едкое облако пыли, в грохот и крики, в неизвестность, которая теперь казалась куда безопаснее того «порядка».

Последнее, что я увидела, прежде чем меня увлекли в полумрак коридора, — это взгляд Джеймса, брошенный через плечо. Никакого злорадства, никакого страха. В нём была только тяжёлая, как его трость, решимость. Решимость идти до конца.

И взгляд Дариса. Он выглянул из-за укрытия, и его глаза, полные чистой, беспримесной ненависти, на миг встретились с моими. Он ненавидел меня. Ненавидел брата. Ненавидел само наше существование, которое посмело ворваться в его вылизанный, фальшивый мир.

Мы бежали по бесконечным, оглушающим коридорам, оставляя позади крики, вой сирены и приглушённые стоны. Ноги подкашивались, в груди выло, но мы бежали.

Я была жива. Спасена тем, кого ещё час назад считала бандитом и негодяем. И теперь, хоть я и дышала, моя судьба была намертво прикована к его войне. К нашей войне.

Когда мы наконец вырвались на знакомые, вонючие и шумные улицы Поднебесья, я смогла перевести дух. Этот воздух, пропахший гарью, машинным маслом и чем-то ещё, неуловимо горьким, показался мне на удивление… родным. Здесь хотя бы не стреляли в спину под маской благородства.

Джеймс шёл рядом, сильно хромая, но не сбавляя темпа. Он не смотрел на меня, не спрашивал, в порядке ли я. Его взгляд метался по крышам, по переулкам, оценивая, нет ли погони. Он был целиком поглощён отходом, этой грязной и опасной работой.

Я смотрела на его спину, на эту неуклюжую, хромую, но какую-то несгибаемую фигуру. Он сдержал то обещание, которое не давал вслух. Он пришёл. В самое пекло, под выстрелы, чтобы вытащить ту, что сама сбежала от него. Он дал защиту.

Он рисковал всем — своими людьми, своей шкурой, своим делом — чтобы забрать меня. Не из благородства, нет. Это был расчёт. Но чёрт возьми, это был честный, прямой расчёт, без сладких лживых словечек. В этом был свой, дикий, но понятный кодекс.

В его мире, этом дне, где всё было на виду, сила и решимость значили куда больше, чем золочёные пуговицы и правильные речи. И если я хотела выжить, мне предстояло научиться играть по этим правилам. Его правилам.

— Джеймс! — окликнула я его, когда мы свернули в тёмный, заваленный хламом переулок, где пахло, как дома. Он остановился и обернулся, его лицо в полумраке было усталым и напряжённым. — Я готова. Обсудить то самое твоё деловое предложение. Со всеми… подробностями.

Воздух в грязном переулке Поднебесья, и без того спёртый, внезапно сгустился и задрожал, словно раскалённый над огнём. Свет изогнулся, поплыл, и из самой сердцевины этого дрожащего марева возникли три фигуры, вышагнувшие в реальность с неестественной плавностью.

Джек Талэо ступил вперёд первым, его взгляд, отточенный годами чтения временных потоков, без всякой теплоты скользнул по ржавым стенам, грудам мусора и бледным, испуганным лицам, мелькнувшим в окне напротив. Он видел не просто нищету — он видел сам дух этой эпохи, тяжёлый и ядовитый.

Максим и Анэн последовали за ним, инстинктивно сцепив пальцы. Их, выросших в чистоте и магическом порядке будущего, лица вытянулись от чистого, неподдельного шока.

Никакие учебники, никакие рассказы отца не могли подготовить к этому удару по чувствам. Это был не просто другой город — это был другой мир, другая планета, погружённая в отбросы.

Их обоняние атаковала волна вони, физической, почти осязаемой. Едкий коктейль из человеческого пота, гниющей где-то за углом еды, пролитого машинного масла и чего-то ещё, не поддающегося описанию — сладковатого и трупного.

Анэн непроизвольно подняла руку к носу и рту, давясь.

— Боги… — прошептала она, и в её голосе звучал надрыв. — Здесь так… живут люди? По-настоящему?

Джек повернулся к ним, его лицо было невозмутимой, отстранённой маской, скрывающей собственное потрясение.

— Внимание, — его голос прозвучал тихо, но с железной чёткостью. — Мы здесь. В прошлом, в темных временах. Не забывайте этого. Не выделяйтесь. Один неверный взгляд — и мы станем частью этого пейзажа. Понимаете?

Они двинулись по главной артерии Поднебесья — широкой, грязной улице, больше похожей на канализационный сток. Она была завалена хламом и запружена людьми в поношенной, пропахшей потом одежде. Все куда-то шли, но казалось, никто никуда не спешил.

Неоновые вывески мигали неестественным, ядовитым светом, выхватывая из полумрака то бледное лицо, то ржавую трубу. Они рекламировали сомнительные таверны «У пропасти», мастерские по починке «чего угодно» и ночлежки, где клопы входили в стоимость номера.

Максим не мог оторвать глаз от истощённых фигур, прижавшихся к стенам, от пустых, остекленевших глаз попрошаек, сидевших прямо на холодном, липком камне.

— Они… они просто ждут, — прошептал он, и в его голосе дрогнуло что-то детское. — Ждут, когда всё это наконец кончится.

Анэн сжала его руку так сильно, что кости хрустнули. Видеть такую густую, разлитую в воздухе безысходность было больно физически. Их мир, со своими войнами и интригами, вдруг показался ухоженным, безопасным раем по сравнению с этим дном.

Впереди, в тёмном провале между двумя зданиями, сгрудилась кучка людей. Донеслись приглушённые крики, короткий, придушенный стон, звук удара. Никто из прохожих даже не обернулся. Жизнь, точнее её подобие, текла дальше.

— Не смотрите и не останавливайтесь, — тихо, но с такой стальной твердостью, что не оставалось сомнений, приказал Джек, направляя их дальше, прочь от этого места. — Наша цель — найти Кларити, а не играть в героев в чужом времени. Здесь свои правила. И выживание — первое из них.

Их взгляды привлекло уродливое, приземистое здание, словно слепленное из ржавых листов и испещрённое трубами, с которых капала какая-то мутная жидкость.

Вывеска «Гостиница Старая Шестерня» мигала нервно, то затухая в полную темноту, то вспыхивая розоватым светом, выхватывая из тьмы заляпанное грязью окно.

Джек толкнул тяжелую, обитую жестью дверь, и они вошли в помещение, где воздух был густым и тяжёлым — пропахшим дешёвым табаком, перегорелым маслом и потом, въевшимся в стены. Дышать было почти так же трудно, как и на улице.

Несколько пар глаз медленно, без интереса, поднялись на них из-за замызганных столиков и из-за стойки. Никто не удивился, не испугался. Во взглядах читалась лишь ленивая, привычная враждебность и холодная оценка — как волки оценивают случайно забредшую в лес овцу.

За стойкой, больше похожей на баррикаду, стоял мужчина с лицом, которое, казалось, было сделано из шрамов и застывшей сажи. Он что-то жевал, не глядя на них, уставившись в стену.