Это был не нежный, робкий поцелуй из романтических баллад. Это был шторм, обрушившийся на нас обоих. Землетрясение, что сметало в прах все стены, все защиты, все условности, которые мы так тщательно выстраивали вокруг своих сердец. Мир перевернулся, и единственной точкой опоры стал он.

Его руки обвили меня, сильные и требовательные, прижимая так сильно, что рёбрам было больно, и в то же время так нужно, что каждый мускул в моём теле кричал от облегчения.

Не было больше дистанции, не было нерешительности. Мои пальцы впились в его плечи, в грубую ткань рубашки, цепляясь за него, как утопающий за соломинку, с одним немым посланием: не отпускай. Никогда.

Мы не говорили больше ни слова. Какие могли быть слова? Все они оказались бы бледными, беспомощными звуками перед лицом того, что происходило между нами. Всё было сказано в этом прикосновении, в этом взаимном, жаждущем притяжении, в тишине, что кричала громче любого признания.

Одежда оказалась лишней, какой-то чужеродной преградой, которую мы торопливо сбросили на пол каюты.

В тесном пространстве нашей комнаты на дирижабле, в этой странной, но невероятно приятной атмосфере полного доверия, мы наконец-то забыли обо всем. Обо всех угрозах, о прошлом, о тех мирах, что остались где-то далеко внизу.

Наше общее, яростное безумие, что сначала связало нас как союзников, теперь переплавилось во что-то совсем иное. Что-то теплое, личное и бесконечно хрупкое.

Оно превратилось в тихий, срывающийся шепот моего имени, который он произносил, губами касаясь моего уха, будто это было самое главное заклинание в его жизни. В дрожь, что пробегала по коже от каждого нежного, почти робкого прикосновения его шершавых пальцев — прикосновения, которое словно спрашивало: «Можно? Я не сделаю тебе больно?».

Оно стало нашими голосами, сплетающимися в темноте. В срывающиеся, хриплые стоны, которые было не сдержать. Они рвались наружу — глухие, низкие у него и тихие, прерывистые у меня.

И в них не было ни стыда, ни игры. Это были самые честные звуки, которые я когда-либо слышала от другого человека. Они говорили обо всем — о боли, о страхе, о безумном облегчении и о той дикой, всепоглощающей радости, что мы нашли друг друга.

Каждый стон, каждый вздох был посвящен не ему или мне в отдельности, а нам обоим. Этому новому, невероятному целому, что мы внезапно создали из двух одиноких половинок.

И когда в финале, уже на излете, я вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как напрягаются каждые мускулы его тела, а его собственное дыхание стало горячим и прерывистым у моей шеи, я поняла — это не конец. Это только начало. Начало чего-то настоящего.

Той ночью, в каюте капитана, где пахло кожей, маслом и нами, под мерный, убаюкивающий гул двигателей, плывущих в никуда, мы нашли в друг друге не только союзников по войне или сообщников в безумии. Мы нашли пристанище. Убежище от всего мира, который хотел нас сломать.

В его объятиях не было места старому страху или грызущим сомнениям. Была только грубая, животная реальность — тепло кожи, стук сердца, прерывистое дыхание. И странное, невозможное спокойствие, как в глазу бури. Здесь, в эпицентре хаоса, который мы сами и создали, наконец наступил мир.

Когда первые бледные лучи солнца тронули край горизонта, окрашивая небо в пепельно-розовые тона, я лежала, прислушиваясь к стуку его сердца под своим ухом. Оно билось. Хаотично, бешено, сбиваясь с ритма, как и моё. Но оно билось рядом.

И в этом диссонансе был свой, новый, безумный порядок. Мы были двумя сломанными механизмами, которые, собранные вместе, наконец-то начали тикать в унисон.

Джеймс спал.

Его дыхание было ровным и глубоким, а лицо, наконец, расслабилось, потеряв свою привычную, высеченную из камня маску суровости и вечной настороженности.

В мягком свете утра, пробивавшемся через иллюминатор, он казался моложе. Почти беззащитным. Я видела следы усталости под глазами и ту самую уязвимость, которую он так яростно скрывал ото всех. И позволил увидеть только мне.

Я смотрела на него, и осознание накатывало тяжёлой, тёплой волной. Всё изменилось. Безнадёжно и безвозвратно. Между нами больше не было просто сделки, взаимовыгодного союза оружейника и лидера подполья. Мы перешли некую незримую грань, за которой не было пути назад. И, глядя на его спящее лицо, я понимала, что не хочу его. Возвращаться было некуда.

Он открыл глаза. Не резко, а медленно, будто выныривая из глубоких вод. Его взгляд был ясным, спокойным, без намёка на смятение или сожаление. Он не удивился, не отшатнулся, не задал ни одного вопроса. Он просто смотрел на меня. И в этой тишине было всё: признание, принятие и молчаливое, полное понимание того, что произошло.

Он не сказал «люблю». И я не сказала. В нашем мире, висящем на волоске от войны, где каждый день мог стать последним, такие слова казались слишком хрупкими, почти кощунственными. Они были из другого мира, из моей прошлой жизни, где чувства можно было расточать направо и налево.

Но потом его рука, тёплая и твёрдая, нашла мою под грубым одеялом. Его пальцы переплелись с моими — не сжимая, а просто держа. И в этом простом, безмолвном жесте было больше правды и обещаний, чем в тысяче клятв. Слова были не нужны. Мы были вместе. Две половинки одного хаоса, две одинокие души, нашедшие друг в друге опору. И этого было достаточно. Более чем достаточно, чтобы встретить грядущую бурю.

Я стоял у штурвала «Призрака» — так мы назвали этого стального зверя — и сжимал набалдашник своей трости до хруста в костяшках пальцев. Не из-за страха. Нет. Из-за адреналина, что жёг мне кровь.

Внизу, под нами, раскинулся один из ключевых заводских комплексов Верхних. Он сиял, как наглое скопление светляков, слепящих глаза, — символ их власти, их сытого благополучия. Сегодня мы погасим этот свет.

Ветер бил в обшивку, завывая в расщелинах и стяжках, и весь корабль отзывался лёгкой, едва уловимой вибрацией. Как хищник, затаивший дыхание перед прыжком. Мы были небом, а они — всего лишь землёй. И сегодня мы напомним им об этой простой, неоспоримой истине.

Кларити стояла рядом, опираясь локтями на поручень. Её лицо в призрачном свете приборной панели было бледным, но глаза… её глаза горели холодным, неумолимым огнём. Это была её идея. Её оружие. Её ночь. И она смотрела вниз не с трепетом, а с вызовом.

— Стабильно держим высоту, — раздался низкий голос Гаррета. Он не отрывал взгляда от разложенных на столе навигационных карт. — Их системы всё ещё «спят». Твоя волшебная палочка, — он кивнул в сторону Кларити, — творит чудеса. Они даже не видят нас.

Я посмотрел на неё. Она держала в руках не жезл, а сложный пульт, утыканный кристаллами, что мерцали кроваво-рубиновым светом. Её «глушилки» работали безотказно. Она не просто пробила их оборону — она отключила им целое небо. Сделала их слепыми и глухими.

Я сделал шаг вперёд, к краю мостика. Воздух был пронизан статикой от её устройств, пахло озоном и напряжённым ожиданием.

— По моей команде, — сказал я, и мои слова повисли в тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей и шипением магии. — Готовьтесь.

Я дал сигнал. Не криком, который мог бы сорваться с губ какого-нибудь истеричного полевого командира, а простым, чётким поднятием руки. И тишину на мостике, густую, как смог, прорезал нарастающий, ровный гул. Он шёл отовсюду — из стен, из пола. Это заряжались эмиттеры, встроенные в самое брюхо «Призрака». Корабль напрягся, как живой.

— Огонь.

Моё слово было тихим, но оно срезало гул, как лезвие. И корабль выдохнул.

Не было оглушительных раскатов, не было ослепительных вспышек, от которых слезятся глаза. Вниз, в самое сердце сияющего завода, ударили странные, пульсирующие сгустки энергии. Они были похожи на молнии, но неяркие, почти чёрные, искажавшие воздух вокруг себя. Они не взрывали, они пожирали.

Магические барьеры, эти гордые, сияющие купола, что столетиями доказывали неприкосновенность Верхних, встретили удар. Они вспыхнули — коротко, отчаянно, ослепительным белым светом. И рассыпались. Не с грохотом, а с тихим, леденящим душу хрустом, донесшимся до нас даже на этой высоте. Словно гигантское невидимое стекло разом треснуло на миллиарды осколков, превратившихся в пыль.