Воздух в кабинете Джеймса был густым от дыма и злости. Табак — дешевый, горький, точно сама их жизнь. Дым висел сизой пеленой, смешиваясь с запахом пота и машинного масла.

Комната, больше похожая на логово, заваленная деталями и чертежами, сегодня не могла поглотить это напряжение. Оно висело тяжелее свинцовых труб.

Мои люди, самые верные, те, с кем я из грязи в князи лез, сейчас напоминали стаю загнанных волков. Сидели, стояли, прислонившись к стенам — позы у всех были уставшие, а глаза горели.

— Они приняли этот чертов закон! И мы никак не ответим? — рычал Гаррет, самый горячий из них. Его кулаки, вечно в ссадинах и масле, сжимались и разжимались, будто он пытался раздавить саму мысль об этом.

— Наш ответ должен быть в любом случае, ты же это понимаешь? — вторила ему Лира, ее голос был резким, как стук шестеренок.

Она всегда требовала действий, любой ценой. Сидела, закинув ногу на ногу, и постукивала каблуком по ящику с патронами — тук-тук-тук, словно отсчитывала секунды до взрыва.

Я слушал, откинувшись в кресле, старом, с протертой до дыр кожей, и чувствовал, как знакомая головная боль нарастает с каждой секундой, пульсируя в виске. Они не видели картины целиком. Они видели только удар, на который нужно немедленно ответить ударом. Как всегда.

— Я слышал, они собираются провести зачистку, — мрачно произнес Олег, мой стратег, снимая очки и устало протирая глаза. — Спустят своих золоченых стражников, чтобы забрать наше оружие и поубивать, кого по пути встретят.

Слово «зачистка» повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Каждый в этой комнате знал, что оно значит. Тишина стала густой, как смог над городом.

— Наших уже гребут, — бросил кто-то с краю, из угла, где дым был особенно густ. Голос прозвучал приглушенно, будто сквозь зубы. — Говорят, везут на остров Джеревиль.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Не та, что бывает перед бурей, а та, что наступает после взрыва — густая, давящая, полная призраков тех, кого уже нет. Даже Гаррет замолчал, уставившись в замызганный пол.

Все знали про Джеревиль. Это был не остров, это — братская могила с красивым названием. Промозглый клочок земли посреди ядовитого моря, куда свозили тех, кого хотели забыть. Оттуда не возвращались. Никогда. Сама мысль о нём заставляла поёжиться — будто по спине пробежал ледяной паук.

— Нам не хватает людей, Джеймс! — Гаррет снова заговорил, но его тон стал другим — не яростным, а почти умоляющим. Он сделал шаг вперёд, разводя руками. — Что мы можем? Шила на мыло! Надо залечь на дно! Переждать! Свалить под развалины, в старые тоннели! Там они нас не найдут.

«Свалить?» — я мысленно повторил это слово, ощущая его горький привкус. Бежать. Спрятаться. Признать, что мы — крысы, которых выкуривают из норы. Моя рука сама потянулась к трости, стоявшей у кресла. Дерево было гладким, привычным. Единственное, что не менялось в этом аду.

Они сыпали абсурдными предложениями, рожденными страхом. Они думали, что, спрятавшись, они сохранят силы. Сидят себе в подвалах, курят этот дешёвый табак, ждут, когда всё утихнет. А потом высунут носы — а их мир уже украден. Дома заняты, улицы патрулируют чужие, а их имена стали просто воспоминанием.

— Если мы уйдем в тень сейчас, — подумал я, глядя на их испуганные лица, — Верхний город навсегда вобьет в нас этот страх. Мы никогда не вернем себе то, что имеем. Мы станем призраками в собственном городе. А призраков не боятся. Их просто не замечают.

Я медленно провёл рукой по лицу, чувствуя усталость всех последних дней. Они ждали ответа. Не паники, не страха — руководства. Даже сейчас, в своём смятении.

И тут заговорил Вектор, самый старый из моих подчиненных. Он отодвинулся от стены, с которой, казалось, сросся, и его глаза были полны не страха, а того самого горького торжества, что появляется, когда худшие ожидания сбываются.

— А я говорил! — его голос, хриплый от лет и дешёвого виски, прорезал гул. — Говорил про Дариса! Ещё тогда, когда он в первый раз с этими крысами с верхушек ужинать пошел.

Его слова впились в меня, как отравленный клинок. Каждое — точное, выверенное, будто он годами оттачивал этот упрёк.

— Говорил, что он тебе как брат, а семью не предает. Ну что, Джеймс? Где твой брат сейчас? А мы? Вот тебе и семья! Где мы теперь, а? В заднице, вот где!

Боль от предательства Дариса, которую я пытался загнать глубоко внутрь, запить, забыть в бесконечных делах, снова вырвалась на поверхность. Она горела в груди, острая и живая, смешиваясь с беспомощным гневом. Я снова видел, как он уходит, не оборачиваясь. Слышал этот щелчок замка.

— Что прикажешь нам делать, Джеймс?' — его вопрос прозвучал не как просьба о руководстве, а как обвинение. Словно это я во всем виноват. Словно это я своей слепой верой заставил брата поднять на нас оружие. Словно это я должен был предвидеть, что родная кровь окажется ядовитой.

Я видел, как его слова находят отклик в глазах других. Взгляды, полные отчаяния, теперь искали виноватого. Им нужна была цель для ярости, а Дарис был далеко, за бронированными стеклами Верхнего города. Он был недосягаем. Оставался я. Тот, кто доверял. Тот, кто недоглядел.

Хаос нарастал. Ропот превращался в гул, в перекличку обиженных и напуганных. Кто-то грубо чертыхнулся, кто-то с силой швырнул о стену пустую кружку. Бунт, пахнущий потом и страхом, был уже не за горами. Он витал в дымном воздухе, готовый вспыхнуть от одной искры. А Вектор смотрел на меня с тем же старым, горьким торжеством.

Я резко встал, и ножная рана — старая, знакомая, — тут же отозвалась тупой, ноющей болью. Чёрт бы побрал тот день и того падальщика, что её мне подарил.

Я не стал скрывать гримасы, да и бесполезно. Все знали про мою хромую ногу. Опираясь на трость, я сделал шаг к столу и с силой ударил по столешнице костяшками пальцев.

Грохот — глухой, тяжёлый — заставил всех вздрогнуть и разом замолчать. Даже Вектор, старый ворчун, прекратил своё нытьё. Всё замерли, как вкопанные, и все взоры, полные злости, страха и растерянности, уставились на меня. В комнате наступила та самая оглушительная тишина, что бывает перед бурей.

— Для начала — успокоиться', — мои слова прозвучали негромко, но с такой сталью в голосе, что даже Гаррет, этот горячий голова, невольно отступил на шаг. — Прекратите эту базарную толкотню. Вы мне уши прожужжали.

Я выдержал паузу.

— Мы не будем никуда уходить. — Я медленно обвел взглядом каждого, давая словам улечься. — Никаких подвалов. Никаких тоннелей. Мы будем хорошими, примерными мальчиками и девочками. Мы добровольно отдадим всё оружие, что попросят. И будем вести себя тише воды, ниже травы. Понятно?

На их лицах читалось шоковое непонимание. Рты приоткрылись, кто-то беспомощно моргал. Сдать оружие? Для них это было равносильно тому, что добровольно сдать свои жизни, свои клыки и когти. Это же — капитуляция! Полная и безоговорочная.

— Но наступит день, — я позволил себе кривую, безрадостную улыбку, скорее похожую на оскал, — когда мы заставим их ответить. За каждый ствол, за каждую насмешку, за каждый наш униженный взгляд. Они у нас ещё попляшут. И пожалеют, что вообще родились в своих золочёных чертогах.

Я сделал паузу, давая обещанию-угрозе повиснуть в воздухе.

— А теперь — по домам. И чтобы ни одной лишней искры. Ведите себя как тени.

Бунт был подавлен. Не их доверием или внезапной верой в мой план — нет. Старым, добрым авторитетом и тем страхом, который я всё ещё внушал. Они разошлись, ворча под нос, как побитые псы, но покорные. Ноги сами понесли их прочь от моего кабинета.

Я остался один в гробовой тишине. План был чертовски рискованный. Сдать оружие… Это пахло не просто капитуляцией. Это могло навсегда уничтожить нашу репутацию. Кто уважает того, кто добровольно разоружился? Но это был единственный способ выиграть время. Время — единственная валюта, что у нас ещё оставалась.