В наступившей гробовой тишине прозвучал первый, чистый аккорд гитары. Он, казалось, вибрировал в самом воздухе. К нему мягко присоединился неторопливый ритм барабана и глуховатый, основательный гул бас-гитары, заполнивший пространство.
И он запел.
Его голос был далёк от идеала — где-то немного срывался, где-то звучал чуть глубже. Но в нём не было ни капли фальши. Он был настолько искренним, таким переполненным эмоциями, что, казалось, заполнил собой каждую щель в стенах.
Слова… слова были о ней. О тьме, в которой он её нашёл, о том, как её собственный внутренний свет стал его путеводной звездой. О том, как её вера в него дала ему силы, о которой он сам не подозревал.
Это была не просто песня. Это было публичное, во всеуслышание, признание. Выплеск всех тех чувств, которые они до сих пор берегли для тихих бесед наедине.
Анэн смотрела на него, и весь мир сузился до одного этого человека на ящиках. Не существовало ни восхищённо вздыхающих однокурсников, ни Академии, ни угроз из прошлого. Был только он, его голос и слова, которые навсегда останутся отпечатаны в её памяти.
Дверь в гостиную с оглушительным грохотом распахнулась, резко оборвав песню на полуслове. В проёме, словно воплощение самой суровой реальности, стоял Джек Талэо.
Его высокая фигура была окутана почти осязаемой аурой холодной власти, а лицо напоминало высеченную из гранита маску.
Его пронзительный взгляд, привыкший читать не строки, а целые временные потоки, скользнул по сцене, по замершим музыкантам и намертво впился в дочь и Максима.
— Анэн. Максим. Со мной. Сейчас.
Его голос не был громким. Он был тихим, ровным и настолько не терпящим возражений, что прорезал завороженную тишину зала острее любого крика.
Радостная, почти праздничная атмосфера испарилась в одно мгновение, сменившись гнетущим, напряжённым недоумением. Музыканты на сцене беспомощно опустили инструменты, переглядываясь в растерянности.
Максим медленно опустил микрофон. Счастливое, одухотворённое выражение с его лица словно стёрли, заменив настороженным и серьёзным. Он спрыгнул со сцены и молча подошёл к Анэн, их руки снова встретились — но на этот раз в жесте взаимной поддержки, а не романтического ожидания.
Никто не произнёс ни слова, пока они, повинуясь безмолвному приказу, шли за удаляющейся спиной Джека Талэо. Они оставляли за спиной не просто сорвавшийся концерт, а осколки своего короткого счастья, слыша лишь сдавленный шёпот растерянных сокурсников.
Джек Талэо вошел в комнату первым. Не удостоив их взглядом, он резким, отточенным жестом провел рукой по воздуху. Комната будто выдохнула — пространство сгустилось, а Анэн почувствовала знакомое щекотание на коже.
Отец активировал свое мощное заклятие защиты от прослушивания. Стены пропели тихую, высокую ноту, и воцарилась гробовая, давящая тишина, в которой было слышно лишь собственное сердцебиение.
Наконец он обернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска мага Времени, сейчас было искажено редкой, но явной смесью сдержанного гнева и глубокой, неподдельной тревоги. Эта тревога на его лице была страшнее любого крика.
— Беда, — это единственное слово повисло в уплотненном воздухе, тяжелое и зловещее, как свинцовая гиря. — Та девочка. Камиамия, которую мы не смогли спасти. Кларити Доусон.
Максим побледнел так, будто ему в живот воткнули ледяное лезвие. Он качнулся назад, едва сохраняя равновесие.
— Она… жива? — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — Но как? Я же… я сам отправил тот камень в…
— Она не просто жива, — резко, почти грубо, перебил его Джек. Его голос был жестким, обезличенным, как скрежет камня. — Она в прошлом. И она уже меняет его. Прямо сейчас будущее, которое мы знаем, трещит по швам и переписывается. Твоя отчаянная, благородная попытка спасти всех, отправив один-единственный камень в временной вихрь вместо того, чтобы уничтожить его, Максим, обернулась катастрофой вселенского масштаба.
Максим сглотнул пустоту, и было слышно, как сухо щелкнуло его горло. Его глаза, еще несколько минут назад сиявшие тихим счастьем и надеждой, сейчас были полны чистого, бездонного ужаса и всепоглощающей вины.
Он смотрел на Анэн, ища в ее взгляде хоть каплю понимания или прощения, но находил лишь собственное, отраженное смятение. Вечер, который должен был принадлежать только им, рассыпался в прах, унесенный ледяным ветром из прошлого.
— Она в Тёмных Веках, — продолжил Джек, и его голос звучал безжалостно, как удар топора по мёрзлому дереву. — Не в каком-то абстрактном прошлом, а именно в той эпохе, от которой остались одни обрывочные легенды да чёрные дыры в летописях. Мы будем шагать в полную тьму, не зная, какая тропа ведёт к пропасти.
Он перевёл тяжёлый, испытующий взгляд с дочери на Максима, и в его глазах не осталось ни капли отцовской мягкости — только холодная сталь приказа, отточенная веками службы.
— Ваша задача — найти её и выдернуть оттуда. Живую или мёртвую — не имеет значения. Главное — до того, как её вмешательство перепишет ткань нашей реальности настолько, что обратной дороги уже не будет. Мы все просто перестанем существовать, даже не узнав об этом.
— Это приказ Короля, — Джек произнёс это ровно, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку их старой жизни. Фраза повисла в воздухе, ставя жирную, окончательную точку. Это была не просьба и даже не долг. Это был приговор их недолгому покою, их хрупкому счастью.
Анэн смотрела то на отца, чьё лицо вновь стало непроницаемой маской, то на Максима, который казался внезапно опустошённым. Их хрупкий, только что отстроенный за один вечер мир рухнул, даже не успев толком оформиться.
Все эти дурацкие приготовления, неловкий танец, песня, слёзы счастья, наивные планы на завтра — всё это оказалось карточным домиком, который снёс один-единственный вихрь, пришедший из прошлого.
Им снова предстояло нырнуть в неизвестность, на этот раз — в самую гущу эпохи, о которой знали лишь то, что она была кровавой и беспощадной. И всё ради того, чтобы исправить ошибку, которую они, по сути, и совершили, пытаясь поступить «правильно».
Горькая ирония заключалась в том, что их благородство обернулось новой, куда большей угрозой.
Комната, которая всего несколько минут назад была их уютным убежищем, наполненным теплом и надеждой, теперь казалась тесной каютой на корабле, который уже отчалил от берега и несётся навстречу девятому валу.
Тишина заклятия давила на уши, и в этой тишине Анэн почти физически слышала тиканье часов, отсчитывающих последние секунды их старой жизни.
Она медленно выдохнула, собрала всю свою волю в кулак и посмотрела на отца. В её глазах уже не было растерянности — только та же стальная решимость.
— Когда мы отправляемся?
Джек Талэо резким движением разорвал защитное заклятие. Воздух в комнате снова стал обычным, но от этого легче не стало. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел, притворив за собой дверь. Он оставил их в гробовой тишине, дав пару жалких минут, чтобы осознать весь масштаб катастрофы.
Максим стоял, опустив голову, его плечи были ссутулены под невидимой тяжестью.
— Прости, Анэн, — его голос сорвался на шепот. — Я… я не хотел такого. Я виноват. Я хотел спасти вас всех, но в итоге…
Анэн подошла к нему и молча взяла его руку. Её собственный страх, холодный и липкий, отступил перед чем-то более важным — перед необходимостью быть его опорой. Её пальцы сомкнулись на его ладони.
— Мы сделаем это вместе, — сказала она твёрдо, глядя ему в глаза. — Как и всегда.
Они стояли посреди её комнаты, среди разбросанных вещей и несостоявшегося праздника, держась за руки как два утопающих. За окном по-прежнему сияла огнями Академия — символ мира, стабильности и всего того, что им предстояло оставить позади.
Их романтический вечер, длившийся от силы полчаса, закончился, так и не успев начаться по-настоящему. Его место заняла миссия, груз которой давил на плечи куда сильнее, чем любая магия. Путешествие в Тёмные Века, в самую гущу неизвестности, начиналось прямо сейчас. И никто из них не мог даже предположить, какую цену им придётся заплатить за то, чтобы склеить разбитое стекло времени.
