Он выдержал паузу, дав им прочувствовать горечь этого условия.

— Во-вторых, право жить здесь, наверху. Не как гостю, а как полноправному жителю. И… — его голос на секунду дрогнул, выдав единственную искру чего-то настоящего, — вы даете мне возможность жениться на моей возлюбленной. Она ждет нашего ребенка.

Он не просил золота или земель. Он требовал того, чего нельзя было купить за деньги — власти, статуса и законности для своей семьи. И все это — в обмен на предательство своего города и брата.

В зале повисла гробовая, давящая тишина. Цинизм предложения и цена предательства были настолько оглушительными, что даже у Кассиана, знавшего цену всему, вытянулось лицо.

Себастьян медленно кивнул, его морщинистое лицо не выражало никаких эмоций.

— Мы договорились, — произнес он, и эти слова прозвучали как приговор.

Собрание было завершено. Судьба двух городов, тысяч людей, была решена. Всего лишь в обмен на кресло за полированным столом и любовь женщины из Лилилграда.

Оглушительный гул, скрежет, какие-то крики, плюс ко всему — вонь. Вонь пота, гнили, машинного масла и еще чего-то сладковатого и тошнотворного. Дышать было нечем.

Я сделала шаг вперед, на какой-то шаткий мостик, и просто обомлела. Это не город. Это… муравейник. Огромный, ржавый, многоэтажный муравейник, встроенный в стены этой проклятой ямы. Дома висели друг на друге, мосты и лестницы переплелись в клубок, и все это уходило куда-то вниз, в непроглядную тьму.

Повсюду мигали неоновые вывески. «Починка всего», «Скупка», «Ночлежка». Их ядовитый розовый и синий свет отражался в лужах какой-то маслянистой дряни на полу и в потухших глазах людей, которые мимо меня спешили. Все куда-то бежали, отталкивая друг друга, лица — серые, уставшие.

Кто-то сидел прямо у стены, протягивая руку. Он даже не смотрел на прохожих, его взгляд был пустым. А у мусорного бака двое взрослых мужиков ожесточенно рылись в отбросах, словно там было золото.

Меня начала охватывать паника. Хуже. Это было в тысячу раз хуже, чем я думала. Здесь не пахло надеждой. Здесь пахло отчаянием. Борьбой за то, чтобы просто не сдохнуть.

Слезы подступили к горлу, но так и не пошли. Внутри все просто онемело. Остался только страх. Холодный, липкий, леденящий душу страх. Я была на дне. И это дно оказалось гораздо страшнее, чем я могла представить.

Я поплелась по этому главному… ну, я не знаю, как это назвать. Шахте? Коридору? Улице? Это была просто грязная, пропитанная странными запахами артерия, по которой сновали люди. Я шла, не зная куда, просто двигаясь с потоком, пока меня не оттирали к стене.

Меня толкали плечами, локтями, не глядя и не извиняясь. В спину мне бросали раздраженные, усталые взгляды. Я тут была хуже, чем мебель — мебель хоть знает свое место.

Я была помехой. Живым призраком, которого все видят краем глаза, но делают вид, что не замечают, потому что я не принадлежу их миру. Чужая. Лишняя.

Моя форма… когда-то гордая, темно-синяя униформа Академии с серебряными нашивками, символ знаний и статуса… теперь была просто грязной и рваной тряпкой, вызывающей не уважение, а усмешки.

— Смотри-ка, голубка залетела в курятник! — прошипел кто-то у меня за спиной, и несколько голосов вокруг хрипло захихикали. Да, очень смешно. Прямо анекдот ходячий. Уморительно.

Я прижимала скомканные края плаща к груди, вжимала голову в плечи, стараясь стать меньше, уже, незаметнее. Каждый резкий звук — удар молотка по металлу, громкий хриплый крик, хлопок захлопывающейся двери — заставлял меня вздрагивать, как загнанного зверька.

Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько… голой и беззащитной. Точнее, чувствовала. Как улитка, с которой живьем содрали раковину, оставив лишь уязвимое, пульсирующее тело на растерзание.

И тут накатил голод. Сначала это было просто неприятное, но знакомое сосание под ложечкой. А потом живот скрутило так резко и больно, что я невольно согнулась пополам, задохнувшись.

Я остановилась у одного из бесчисленных лотков, где на ржавой плите с шипением жарились какие-то золотистые, маслянистые шарики. Пахло… о боги, как пахло!

Это был не просто запах еды. Это был запах жизни, нормальности, чего-то теплого и съедобного, отчего слюна тут же наполнила рот. Я сглотнула, почти подавившись, и сунула руку в карман с отчаянной, глупой надеждой. Пусто. Ни единой монетки, ни крошки. Конечно, пусто. Что я, собственно, ждала?

Отчаяние накатило новой, сокрушительной волной, холодной и липкой. Ладно, где я нахожусь — в принципе, понятно. Ада на дне пропасти. А что делать-то дальше? Конкретно? Где спать? На какой холодной плите? Что есть, кроме этих манящих шариков, которые я не могу купить? Как вообще, с чего начать выживание в этом месте? Эти вопросы висели в моей голове тяжелыми, чугунными гирями, не давая думать, не давая дышать. И ответов на них не было. Вообще. Ни единого.

Мне нужно было просто остановиться. Хотя бы на минуту. Перевести дух, чтобы это липкое, холодное отчаяние не свело меня с ума.

Я свернула в первый попавшийся, чуть более темный и относительно тихий переулок, прислонилась спиной к шершавой, прохладной стене и закрыла глаза, пытаясь хоть как-то собрать в кучу свои разбегающиеся, панические мысли. Всего на секунду. Всего на одну чертову секунду выключиться.

И в этот самый момент кто-то с разбегу врезался в меня.

Удар был несильным, но неожиданным. Я, и так еле стоявшая на ногах, чуть не шлепнулась на грязные камни мостовой. Передо мной, словно испуганный котенок, отпрыгнул назад парнишка лет шестнадцати.

Из его рук выпал и с противным, окончательным лязгом грохнулся о булыжник какой-то предмет, туго завернутый в грязную тряпку. Тряпка развернулась, и какая-то сложная железяка разлетелась на несколько частей.

Парнишка ахнул негромко, и его лицо, за секунду до бывшее обычным — остроносым и веснушчатым, — исказилось, став просто маской чистого, неподдельного ужаса.

— Мой билет! — простонал он, хватая себя за спутанные рыжие волосы. Голос его сорвался. — Мой билет на шестой этаж! Это же… Ты… растяпа проклятая!

Последние слова он бросил уже явно в мой адрес, и в его глазах стояли слезы — от злости, от отчаяния, от беспомощности.

Я перевела взгляд на осколки, валявшиеся на грязной дороге. Среди обломков корпуса я с первого же взгляда узнала сложный механический стабилизатор. Почти точную копию тех, что мы разбирали и собирали на первом курсе по навигационным приборам. Вот сердечник, треснул пополам, как орех. А вот контакты… тонкие, позолоченные проводки, порваны в клочья.

Его отчаяние было таким настоящим, таким детским и беззащитным, что мой собственный страх, растерянность и жалость к себе куда-то мгновенно испарились, словно их и не было. Это же я во всем виновата. Я встала у него на пути. Я отняла у него этот… «билет».

И тут во мне что-то щелкнуло. Знакомое. Почти забытое. Руки сами потянулись к обломкам, пальцы сами собой потянулись к обломкам, будто вспоминая давно заученные движения.

— Подожди, — сказала я, опускаясь на корточки прямо в грязь. Голос прозвучал на удивление ровно и уверенно, гораздо увереннее, чем я себя чувствовала внутри. — Не психуй. Я… кажется, могу это починить.

Вот сейчас самое интересное. Весь этот шумный, вонючий ад куда-то испарился. Остался только я и эта железяка. Мои пальцы сами нашли обломки, будто знали, что делать без моего разрешения.

Сердцевина треснула… ладно, можно пустить энергоканал в обход, тут перепаять… Контакты окислились, но, если их почистить и развернуть под другим углом… Голова работала без сучка без задоринки, выдавая готовые решения. Я даже дышать перестала, кажется.

Краем глаза видела, что парнишка смотрит на меня, будто на фокусника. Но было не до него. Была только я, сломанная вещь и тихий гул в голове, который всегда появлялся, когда я что-то чинила.

С последним щелчком все встало на свои места. Я на секунду прикоснулась пальцем к корпусу, вложив в него крошечную, почти незаметную искорку магии — просто чтобы все держалось надежнее. Механизм ответил мне тихим, ровным гудением.